Внешний Цифровой Разрыв В Условиях Цифровой Трансформации Механизма Государства: Теоретико-Правовой Аспект

Цифровая трансформация механизма государства сопровождается изменением как способов осуществления государственной деятельности, так и характера взаимодействия государства с личностью. Развитие электронных процедур, государственных информационных систем и цифровых сервисов расширяет возможности реализации прав и исполнения юридических обязанностей. Вместе с тем использование единых цифровых решений происходит в неодинаковых территориальных, языковых и инфраструктурных условиях.

В этих обстоятельствах возникает вопрос о соотношении формально закреплённых юридических возможностей и фактических условий их использования. Наличие одинаковой цифровой процедуры ещё не означает, что каждый её участник располагает сопоставимыми возможностями обращения к государству и получения юридически значимого результата. Поэтому оценка цифровизации не может ограничиваться показателями технологического развития и доступности электронных сервисов.

Внутренний цифровой разрыв понимается как несоответствие между нормативно установленной моделью осуществления государственно-властной компетенции и фактически сложившимся под воздействием цифровых технологий порядком ее реализации. Данная категория позволяет выявлять ситуации, когда юридически решение и ответственность сохраняются за компетентным органом, однако технологические операции приобретают существенное либо определяющее значение для формирования властного решения. Но внутренний разрыв отражает лишь одну сторону изменений, возникающих в процессе цифровой трансформации механизма государства: наряду с изменениями порядка осуществления государственной деятельности необходимо учитывать последствия цифровизации для лиц, взаимодействующих с государством.

Внешний цифровой разрыв механизма государства выражается в несоответствии между формально единой цифровой организацией взаимодействия государства и личности и различными фактическими возможностями использования этой организации отдельными субъектами. При формально равных правовых условиях возможность использования цифровых процедур может различаться в зависимости от цифровой грамотности, технической оснащенности, доступности инфраструктуры и иных объективных условий.

Возникновение внешнего цифрового разрыва механизма государства не обязательно свидетельствует о дефектах нормативно правового регулирования. Такой разрыв может возникать и при формально равном правовом регулировании, если особенности объективных условий его реализации приобретают юридическое значение и фактически ограничивают доступную отдельным лицам меру правовой свободы. Поэтому предупреждение внешнего цифрового разрыва требует оценки не только содержания правового регулирования, но и условий, в которых предусмотренные им цифровые способы взаимодействия с государством фактически реализуются.

Различия объективных условий цифрового взаимодействия могут обусловливать необходимость использования неодинаковых технологических и организационных решений. Такая дифференциация сама по себе не противоречит требованию формального равенства, если она направлена на нивелирование фактических различий в возможностях субъектов. В этом случае различие используемых решений выступает не отступлением от принципа равенства, а способом предупреждения внешнего цифрового разрыва механизма государства.

Применительно к цифровой трансформации правотворческой деятельности значение национально-культурных и языковых условий проявляется в необходимости обеспечения доступности, понятности и возможности восприятия нормативных правовых актов различными группами населения. Перевод законодательства в электронную форму, использование автоматизированных систем анализа нормативных актов и развитие цифровых платформ взаимодействия государства и общества требуют учета языковой и культурной среды.

В традиционной модели правотворчества языковое равенство обеспечивалось юридическим статусом языка, возможностью его использования в деятельности органов государственной власти и местного самоуправления, применением национального языка при подготовке и опубликовании нормативных правовых актов. Цифровизация не отменяет этих требований, но меняет условия их выполнения. Нормативный текст становится одновременно объектом и человеческого восприятия, и машинной обработки. Поэтому значение имеет уже не только формальное наличие текста на соответствующем языке, но и технологическая возможность совершать с ним операции, которые становятся частью цифровизированной правотворческой деятельности.

Языковые различия приобретают правовое значение тогда, когда технологические особенности цифровой среды начинают обусловливать различный объем фактических возможностей использования правовой информации и участия в опосредованных цифровыми технологиями юридических процессах. Иными словами, цифровизация не должна превращать существующее языковое различие в различие меры правовой свободы.

Особенно отчетливо данная проблема проявляется при использовании технологий искусственного интеллекта. Возможности современных языковых моделей непосредственно зависят от объема и качества данных на соответствующем языке, наличия цифровых корпусов, средств машинного перевода, распознавания и синтеза речи, а также иных инструментов компьютерной обработки языка. Одна и та же модель в разных языковых условиях потенциально дает неодинаковый функциональный результат. Для правотворческой деятельности данное обстоятельство имеет принципиальное значение: развитие автоматизированного анализа законодательства, выявления нормативных связей и коллизий, интеллектуального поиска, подготовки проектов нормативных актов и их смарт систематизации предполагает способность соответствующих технологий полноценно работать с нормативным материалом.

Ярким российским примером в данном отношении выступает Республика Саха (Якутия). Выбор региона обусловлен тем, что в современных нормативных актах республики языковой фактор уже рассматривается непосредственно в контексте развития искусственного интеллекта и цифрового неравенства.

Как известно, в Якутии наравне с государственным русским языком, также статус государственного языка имеет национальный язык республики-якутский.[2]

Однако закрепленное юридическое равенство русского и якутского языков в республике не отменяет неравномерность их цифрового воплощения.

В Стратегии развития искусственного интеллекта в Республике Саха (Якутия), утвержденной в 2026 г., языковой фактор характеризуется как один из существенных барьеров развития человекоцентричных цифровых сервисов. В документе обращается внимание на недостаточную эффективность существующих больших языковых моделей и технологий распознавания речи при работе с якутским языком, а также на крайне ограниченную поддержку языков коренных малочисленных народов Севера.[8] Сама Стратегия связывает эту проблему с риском усиления цифрового неравенства и ограничения доступности современных цифровых сервисов.

Так, на примере республики обнаруживается противоречие, характерное уже непосредственно для цифровой эпохи. С одной стороны, юридический статус языка определяется правом и не зависит от степени технологического развития средств его машинной обработки. С другой стороны, расширение применения искусственного интеллекта приводит к тому, что фактическая функциональность языка в цифровой среде начинает зависеть от технологической способности соответствующих систем работать с ним. Тем самым юридически установленное равенство и технологическая обеспеченность такого равенства оказываются различными явлениями.

В правотворческой сфере указанное обстоятельство пока не дает оснований утверждать о существовании в республике какого-либо установленного неравенства нормативных текстов различных языковых версий либо об использовании систем искусственного интеллекта, создающих подобное неравенство. Подобный вывод не подтвержден имеющимися данными. Однако выявленный в официальной Стратегии технологический языковой барьер позволяет сформулировать более общий теоретико правовой вопрос: каким образом должно обеспечиваться формальное равенство при дальнейшем включении интеллектуальных технологий в правотворческую деятельность государства?

Этот вопрос приобретает практическое содержание в связи с рассмотренными выше направлениями ее трансформации. Если смарт-систематизация предполагает автоматизированное установление связей между нормативными предписаниями, выявление коллизий и обработку значительных массивов законодательства, то качество такой систематизации становится зависимым от способности соответствующей технологии одинаково полно работать с используемыми в правовой системе языками. Аналогичная проблема возникает при включении искусственного интеллекта в смарт-процедуру подготовки нормативного правового акта: технологическая неспособность системы корректно воспринимать определенный языковой массив способна ограничить возможности применения соответствующего инструмента независимо от юридического статуса самого языка.

Учет языкового условия при этом не означает отступления от принципа формального равенства: различие технологических средств может выступать средством его обеспечения.

Выявленная на примере Якутии проблема не является особенностью исключительно российского механизма государства. Сопоставимые процессы обнаруживаются и в зарубежных государствах, в которых исторически сложившаяся языковая неоднородность получила нормативное закрепление и влияет на организацию правотворческой деятельности. Характерный пример- Казахстан: необходимость учета языкового условия встроена там в цифровую организацию правотворчества. По действующим правилам разработки и согласования нормативные правовые акты разрабатываются на казахском и русском языках. Государственный орган-разработчик обеспечивает аутентичность текстов на обоих языках на всех стадиях разработки, согласования и государственной юридической экспертизы.[5]

Для настоящего исследования важно, что выполнение этого требования организовано внутри электронной процедуры работы с нормативным материалом. Цифровая система согласования проектов нормативных правовых актов Республики Казахстан (ЦССП) используется для формирования электронных документов, их направления заинтересованным государственным органам, согласования и прохождения юридически значимых процедур с применением электронной цифровой подписи. Нормативный правовой акт на электронном бланке, электронная регистрационная контрольная карточка и прилагаемые документы образуют единый электронный документ.[6]

Языковая специфика сохраняет значение и на последующих этапах движения нормативного акта. Акты, прошедшие государственную регистрацию, направляются посредством ЦССП в Эталонный контрольный банк нормативных правовых актов Республики Казахстан в электронном виде на казахском и русском языках. Для соответствующих категорий актов такая передача выполняется автоматически после внесения акта в реестр государственной регистрации.[4]

Казахстанский законодатель наряду с цифровизацией деятельности государственных органов использует категорию их цифровой трансформации, связывая ее с изменением внутренних процессов, модернизацией цифровой инфраструктуры и переходом к платформенным решениям. В результате на нормативном уровне фактически проводится различие между внедрением цифровых технологий в существующую деятельность и более глубоким изменением порядка ее организации. Для нашего исследования принципиален вопрос о том, в какой момент подобные изменения приобретают значение уже не для отдельного государственного органа, а для механизма государства как целостной системы.

Оформление цифровой трансформации государственного механизма в Республике Казахстан не ограничивается регулированием процессов цифровизации. Обеспечительный аспект соответствующих отношений получил развитие в Законе Республики Казахстан от 24 ноября 2015 г. № 418 V ЗРК,[1] принятого первоначально как Закон «Об информатизации» и с 12 июля 2026 г. действующего под наименованием «О кибербезопасности». Предметом регулирования указанного нормативного акта являются отношения в области кибербезопасности, возникающие между государственными органами, физическими и юридическими лицами на всех этапах жизненного цикла цифровых объектов.

Сопоставление двух примеров позволяет выявить существенную для исследования закономерность. Если в Якутии недостаточная технологическая обеспеченность отдельных языков фиксируется на уровне стратегического планирования как потенциальный риск цифровой асимметрии, то опыт Казахстана показывает возможность учета языковой неоднородности уже при организации цифрового движения нормативного материала. Речь не идет о заимствовании конкретной зарубежной модели: существенен сам принцип: объективные национально-культурные и языковые условия могут обусловливать различие технологических средств осуществления правотворческой деятельности, не изменяя ее юридической природы и не создавая преимуществ для одних субъектов перед другими.

Особое значение для цифровой трансформации правоприменительной и контрольно-надзорной деятельности имеют территориально-инфраструктурные условия ее осуществления. К ним относятся неравномерность охвата территории Российской Федерации цифровой инфраструктурой и обусловленные ею различия в фактических возможностях граждан использовать цифровые средства взаимодействия с органами государственной власти.

При традиционном осуществлении государственной деятельности территориальные различия влияли преимущественно на организационные формы взаимодействия общества и государства. В цифровой же эпоху они сказываются на правовом положении личности: доступ к электронным государственным услугам становится одним из условий участия в отношениях с государством.

В государственной программе Республики Дагестан «Цифровой Дагестан» определены цели: развитие информационно-телекоммуникационной инфраструктуры, повышение доступности услуг связи, устранение цифрового неравенства и внедрение цифровых технологий в систему государственного управления.[7] Пункт об устранении неравенства напрямую соотносится с принципом правовой свободы личности в цифровой эпохе независимо от ее территориального расположения и наличия инфраструктуры.

Среди мероприятий программы закреплено обеспечение доступа к сети Интернет в населенных пунктах с недостаточным уровнем цифровой обеспеченности, а также подключение к цифровым услугам социально значимых объектов, включая органы государственной власти и местного самоуправления.[7] Данные меры показывают, что цифровая инфраструктура становится необходимым условием функционирования современных механизмов реализации государственной власти.

Аналогичные процессы характерны и для зарубежных государств. Показателен опыт Бразилии: территория этой страны отличается значительной протяженностью, наличием удаленных сельских территорий и регионов с различным уровнем инфраструктурной обеспеченности. В данных условиях цифровизация выступает средством преодоления территориальных ограничений, препятствующих непосредственному взаимодействию личности с органами публичной власти.

В рамках государственной политики цифрового правительства Бразилии развитие цифровых инструментов рассматривается как средство повышения доступности государственных услуг и совершенствования взаимодействия граждан с государственными институтами.[9]

Существенно при этом, что обновление технологий в государственных органах дополняется мерами по сокращению межрегиональных различий: программы улучшения цифрового доступа в отдаленных местностях, сельской местности и среди традиционных сообществ направлены на ослабление влияния инфраструктурных различий на доступ к цифровым услугам.[10]

Одним из значимых последствий цифровизации деятельности государственных органов становится расширение экстерриториальных способов осуществления отдельных юридически значимых процедур. Использование дистанционных форм взаимодействия позволяет частично ослабить зависимость осуществления компетенции соответствующего элемента механизма государства от территориального совпадения места нахождения государственного органа и адресата его деятельности.

Территориальные и инфраструктурные условия, не являясь элементами механизма государства, способны воздействовать на конкретные способы осуществления государственными органами предоставленной им компетенции. Поэтому различие используемых технологических и организационных средств допустимо и в ряде случаев необходимо, если оно компенсирует объективные различия условий функционирования соответствующих элементов механизма государства и обеспечивает сопоставимую возможность реализации права. Недопустимой является ситуация, при которой территориальная или инфраструктурная специфика, воздействуя на цифровые способы осуществления государственно властной компетенции, в конечном итоге становится источником фактического неравенства между субъектами.

Рассмотренные проявления внешнего цифрового разрыва требуют определения критерия их юридической оценки. В рамках настоящего исследования таким критерием выступает формальное равенство как равная мера правовой свободы личности, рассматриваемое в либертарно юридическом подходе В.С. Нерсесянца.[3]

На наш взгляд, данный критерий позволяет оценивать не технические характеристики используемых решений сами по себе, а их юридически значимые последствия. Определяющее значение имеет главный вопрос: сохраняется ли при изменении способов осуществления государственной деятельности установленная правом мера свободы личности и не приводит ли технологическая организация взаимодействия с государством к ее фактическому различию для субъектов в сопоставимом правовом положении. Этот критерий очерчивает границу между необходимой адаптацией цифровых способов осуществления публичной власти и таким преобразованием, при котором технологическая организация государственной деятельности сама начинает ограничивать свободу личности.

Таким образом, внешний цифровой разрыв механизма государства проявляется не в самом различии территориальных, языковых и инфраструктурных условий, а в их воздействии на фактическую возможность личности использовать юридически предоставленные цифровые способы взаимодействия с государством.