ЦИФРОВЫЕ ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА В УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ: НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ

В современных условиях цифровая трансформация затронула все сферы жизни, и уголовный процесс не стал исключением. Актуальность исследования обусловлена фундаментальным противоречием между глобальным характером цифровых следов преступлений и национальной системой уголовно–процессуального доказывания. В условиях информационного общества вещественные доказательства все чаще существуют не в материальной, а в цифровой форме. Сегодня практически любое преступление, начиная с кражи денежных средств с банковской карты до организации поставки и распространения наркотических средств оставляют «цифровой след». Смартфоны, облачные хранилища, мессенджеры и данные геолокации стали важными источниками информации, которые зачастую оказываются более значимыми для следствия, чем традиционные вещественные доказательства. Однако, действующие нормы Уголовно-процессуального кодекса РФ в полной мере не отображают специфики их применения.

Как отмечает профессор А. И. Савельев, «право всегда запаздывает за технологиями», и этот разрыв в сфере работы с цифровыми данными достиг критических масштабов» [1]. Вопреки устоявшемуся использованию термина «электронный документ» в современной юридической терминологии и правовой доктрине, уголовно-процессуальное законодательство по-прежнему содержит ряд правовых пробелов, препятствующих эффективному признанию таких объектов в качестве доказательств по делу.

Несмотря на наличие фундаментальных работ по теории доказательств В.Д. Спасович и И.Я. Фойницкого, которые заложили прочную теоретическую основу для развития доказательственного права [2, с. 17; 3, с. 162]. Тем не менее, стремительная цифровизация общественных отношений выявила проблему неэффективности существующих механизмов правового регулирования при работе с цифровыми следами. В доктрине сохраняется дискуссионность относительно способов преодоления юрисдикционных ограничений, что препятствует выработке единообразных подходов к получению и верификации цифровых доказательств.

Целью написания настоящей статьи является комплексное исследование теоретических и прикладных аспектов работы с цифровыми вещественными доказательствами и разработка предложений по совершенствованию механизмов их легализации.

Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие задачи:

- Проанализировать текущее состояние нормативно-правовой регламентации порядка изъятия, хранения и исследования цифровых данных.

- Выявить ключевые проблемы правоприменительной практики, возникающие при работе с цифровыми следами, включая вопросы обеспечения из достоверности, достаточности и допустимости доказательств.

- Изучить отечественный и зарубежный опыт использования цифровых доказательств, выделив наиболее эффективные подходы к их процессуальному закреплению.

- Разработать научно-обоснованные предложения по совершенствованию национального законодательства, направленные на упрощение и повышение надежности механизмов легализации цифровых вещественных доказательств в уголовном процессе.

Для достижения поставленной цели и решения исследовательских задач методология работы основана на сочетании формально-юридического и сравнительно-правового методов познания, позволяющих критически оценить действующие в настоящее время нормы права и зарубежный опыт в контексте правоприменительных проблем. Итоговые предложения по совершенствованию законодательства формируются посредством метода правового моделирования, обеспечивающего системную связь выявленными барьерами в работе с цифровыми доказательствами и предлагаемыми механизмами легализации.

Основным нормативно-правовым актом, регулирующим доказывание в уголовном процессе, является Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации (далее УПК РФ) [4]. Статья 74 УПК РФ содержит закрытый перечень видов доказательств, в котором, как уже отмечалось, отсутствует самостоятельная категория «цифровые доказательства» или «электронные доказательства». При этом цифровые данные могут признаваться вещественными доказательствами в соответствии с п. 1 ч. 1 ст. 81 УПК РФ, если являются предметами по которым было совершено преступление, или следами преступления по п. 2 ч. 1 ст. 81 УПК РФ. Такая дуалистичность создает правовую коллизию. Цифровая информация по своей природе не тождественна ни традиционному документу (так как существует в виде двоичного кода и требует технических средств для восприятия), ни классическому вещественному доказательству (так как ее ценность заключается в содержании, а не в материальных свойствах носителя).

Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 15 декабря 2022 г. № 37 предприняло попытку уточнить ряд аспектов, однако фундаментальной проблемы не решило [5]. На практике суды по-разному квалифицируют аналогичные цифровые объекты: скриншоты переписки из мессенджеров в одних случаях признаются иными документами, тогда как в аналогичных делах те же объекты приобщаются как вещественные доказательства, что подтверждается соответствующими решениями судов. Так по делу в отношении Свердлова А.В., обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 159 УК РФ, рассматриваемому Старооскольским городским судом Белгородской области скриншот переписки был признан вещественным доказательством [6]. А по делу в отношении Мамойкина Д.А. обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных п. «в» ч.3 ст.158 УК РФ и ч.1 и 2 ст.159 УК РФ, рассматриваемого Новоуренгойским городским судом Ямало-Ненецкого автономного округа схожие скриншоты переписки были приобщены к материалам дела уже в качестве иных документов [7].

Порядок изъятия цифровых данных регулируется общими нормами УПК РФ о производстве следственных действий (осмотр, обыск, выемка – ст. 164, 182, 183 УПК РФ). Однако специфика электронной информации требует особых подходов, которые в законе детально не прописаны [8, с. 262].

Неизбежность и значимость цифровой информации уголовного судопроизводства подчеркивается С.В. Зуевым, по его мнению, «…в обозримой перспективе произойдет естественный переход к информационно-технологическому уголовному процессу, что потребует создания специализированной электронной платформы для обеспечения взаимодействия между участниками судопроизводства» [9, с. 104]. Но, здесь важно отметить и мнение Е.Ю. Миронова, который исследуя российский и зарубежный опыт уголовного судопроизводства в условиях цифровизации, констатирует, что «…диапазон влияния цифровых технологий простирается от исключительно позитивного до крайне негативного, заключая в себе риски, угрожающие защите прав личности» [10, с. 759]. В связи с этим следует что изменение уголовно-процессуального законодательства неизбежно, но эта деятельность должны быть крайне осторожной и не подвергать права граждан чрезмерному ограничению.

Важным элементом правовой регламентации вопроса цифровой формы доказательства также является Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» от 27.07.2006 № 149-ФЗ [11], который закрепляет основные понятия: электронное сообщение, электронная подпись, документированная информация, оператор электронной подписи. Однако данный закон также носит общий характер и не содержит в себе специальных процедур, предназначенных для совершения следственных действий. Кроме того, отдельные нормы, регулирующие оборот цифровых данных, содержатся и в ведомственных нормативных актах (в частности, ведомственные приказы МВД и СК РФ), однако они не имеют статуса закона и не всегда учитывают стремительное развитие технологий. Отсутствие единого законодательного стандарта приводит к тому, что в разных регионах и ведомствах применяются различные подходы к фиксации и анализу цифровых следов [12, с. 603-604].

Несмотря на наличие указанных нормативных актов, такая система правового регулирования цифровых доказательств позволяет выявить ряд существующих проблем, такие как проблема обеспечения достоверности цифровых доказательств; проблема их достаточности и допустимости.

Проблема достоверности цифровых доказательств является одной из наиболее острых в правоприменительной практике. Достоверность цифровых доказательств ставится под сомнение ввиду их высокой уязвимости к модификации. В отличие от традиционных вещественных доказательств, цифровые данные легко подвергаются изменению без остаточных видимых следов.

На практике не редко возникают сложности с доказыванием того, что представленная переписка в мессенджерах или копия электронного документа не были сфабрикованы. Даже официальные электронные документы, составленные должностными лицами не могут являться гарантом их подлинности, так как легко могут быть подделаны в графическом редакторе. Кроме того, сама электронная форма документа делает его более уязвимым, поскольку прямые следы фальсификации (дописки, исправление текста, подчистки и тд.) в нем неочевидны и незаметны на первый взгляд. В судебной практике имеются прецеденты, когда должностное лицо в целях сокрытия ранее совершенных им противоправных действие вносит исправление в документ, составленный в электронной форме [13], о чем свидетельствует вынесенный приговор Псковского городского суда Псковской области.

Кроме того, существует проблема достаточности электронных доказательств. Часто органы предварительного расследования при производстве по делу опираются исключительно на косвенные цифровые данные (например, факт входа в сеть с определенного IP-адреса [14] или данные геолокации [15] или биллинга абонента [16]), что без дополнительных доказательств (показаний свидетелей, записей с камер видеонаблюдения) недостаточно для вывода о виновности конкретного лица [17].

Наиболее острой проблемой является признание цифровых доказательств допустимыми. Согласно ст. 75 УПК РФ, доказательства, полученные с нарушением закона – недопустимы. Относительно использования цифровой информации нарушения может трактоваться крайне широко: от отсутствия понятых при изъятии сервера до неправильного оформления протокола осмотра. Данная проблема усугубляется тем, что следственная практика не выработала единых подходов к фиксации процесса изъятия цифровых носителей, что создаёт почву для разнообразных процессуальных нарушений.

Также проблема допустимости встает тогда, когда не удается установить принадлежность устройства (например, в интернет-кафе, или использование технических устройств с установленными на них программами VPN) или же аутентификация аккаунта с конкретным лицом (в социальных сетях не требуется указывать паспортные данные лиц или иную конфиденциальную информацию, а свой ник лицо может указывать абсолютно любой).

Как справедливо отмечает В.Б. Вехов, процессуальная фиксация цифровых доказательств требует не только юридической, но и технической грамотности следователя, отсутствие которой неизбежно ведёт к утрате доказательственного значения полученной информации [18, с. 243-244].

В российской правоприменительной практике накоплен значительный опыт работы с цифровыми доказательствами, однако он формировался фрагментарно, без концептуально основы. Как отмечает Л.В. Головко, Конституционный Суд РФ и Верховный Суд РФ в ряде постановлений признавали необходимость учета специфики цифровых доказательств при оценке их допустимости и достоверности [19, с. 18]. В частности, Верховный Суд РФ в своих разъяснениях указывает на необходимость фиксации процесса обнаружения и изъятия цифровых носителей с привлечением специалистов, а также обеспечения неизменности содержимого изымаемых носителей информации [5].

В следственной практике сформировались определенные подходы к работе с цифровыми доказательствами. Как указывает Р.В. Костенко в рамках криминалистической тактики выработаны рекомендации по осмотру цифровых носителей, назначению компьютерно-технических экспертиз, использованию специализированного программного обеспечения [20, с. 33]. Вместе с тем данные рекомендации носят преимущественно научно-методический характер и не имеют обязательной юридической силы. Следователи по-прежнему сталкиваются с необходимостью адаптировать общие нормы УПК РФ к специфическим условиям работы с цифровыми объектами, что порождает процессуальные риски и судебные ошибки [21, с. 149].

Зарубежный опыт правового регулирования цифровых доказательств представляет значительный интерес для российской правовой системы. Как отмечает А.И. Туршин в государствах – участниках Совета Европы действует Конвенция о киберпреступности 2001 года, которая устанавливает базовые стандарты обращения с электронными доказательствами, включая порядок их изъятия, сохранения и раскрытия [22, с. 7]. В частности, ст. 19 Конвенции предусматривает обязанность государств-участников принять законодательные и иные меры для обеспечения сохранности компьютерных данных, хранящихся в компьютерной системе [23].

В уголовно-процессуальном законе Китая официально признаны электронные данные самостоятельным видом доказательств. Ключевым требованием к ним является целостность, то есть неизменность файла и идентичность его копий оригиналу. Для подтверждения этого в Китае используют цифровые подписи, видеофиксацию процесса сбора данных и свидетельские показания. Однако самым эффективным и распространенным методом остается проверка контрольной суммы (хеш-значения), которая позволяет математически доказать тождество данных [24, с. 41].

Индийское законодательство также в качестве одного из вида доказательств предусматривает электронные доказательства. Для их признания допустимыми необходим сертификат с описанием данных и их хэш-суммой, которые подписываются сторонами процесса и экспертом. Однако из этого правила есть исключение – сертификат не требуется, если доказательства представлены на оригинальном носителе, изъятом органами следствия, или получены судом из официального цифрового хранилища. Такой подход позволяет сочетать строгие формальные требования с гибкостью в оценке достоверности данных [25].

В ОАЭ и Египте электронные доказательства юридически приравнены к вещественным. В Эмиратах ключевым условием их допустимости является подтвержденная целостность данных, однако ученые настаивают на установлении более строгого регламента сбора: с привлечением специалистов, обязательной фиксацией в протоколе и проверкой оригиналов [26]. В Египте аналогичный статус цифровых данных закреплен законом при условии соблюдении установленных технических стандартов [27].

Признание цифрового прогресса и его законодательная регламентация в сфере уголовного судопроизводства закреплена и в странах бывшего постсоветского пространства. В Республике Казахстан в 2021 году модуль «Электронное уголовное дело» был дополнен сервисом «Е-помощь», позволяющим назначить адвоката подозреваемому «в один клик». В Азербайджанской Республике функционирует информационная система «Электронное правосудие», обеспечивающая участникам уголовного процесса удаленный доступ к материалам дела и возможность подачи жалоб в электронном формате [28, с. 89].

Применительно к российским реалиям необходимо констатировать, что действующая правовая база явно недостаточна для полноценного внедрения электронного уголовного дела. Государственная автоматизированная система «Правосудие» (ГАС «Правосудие») и ИСОД МВД России функционируют разрозненно и не способны решать комплексные задачи всего уголовного судопроизводства в цифровой среде. Отсутствует единая цифровая платформа, интегрирующая информационные ресурсы следственных органов, прокуратуры, суда и иных участников процесса.

В связи с этим С.В. Зуев и Н.А. Моругина совершенно обоснованно указывают, что «…переход к электронной форме производства по уголовным делам на территории России следует осуществлять поэтапно, путем постепенного внесения соответствующих изменений и дополнений в УПК РФ. Такая работа должна носить системный характер» [28, с. 89]. Данная позиция представляется наиболее взвешенной и заслуживающей поддержки.

На основании проведенного анализа представляется возможным сформулировать следующие научно-обоснованные предложения по совершенствованию национального законодательства в сфере использования цифровых вещественных доказательств:

Во-первых, целесообразно дополнить ст. 74 УПК РФ самостоятельным видом доказательств «цифровые (электронные) доказательства», определив их как информацию, зафиксированную в электронно-цифровой форме, обладающую признаками относимости и допустимости, полученную и процессуально закрепленную в установленном УПК РФ порядке, это позволит унифицировать процессуальный режим их получения, закрепления и исследования, исключив неопределенность, связанную с искусственной адаптацией цифровых данных под традиционные виды доказательств.

Во-вторых, необходимо включить в УПК РФ статью, регламентирующую специальный порядок изъятия цифровых носителей информации. Данная норма должна предусматривать обязательное участие специалиста в области информационных технологий при проведении следственного действия, применение технических средств, исключающих модификацию содержимого носителя, вычисление хэш-сумм изымаемых данных с фиксацией результатов в протоколе следственного действия, правила создания побитовых копий изымаемых носителей и порядок их заверения. Закрепить норму, согласно которой электронные доказательства, полученные с соблюдением утверждённых технических стандартов (хэширование, использование сертифицированного ПО), признаются достоверными, пока не доказано обратное

В-третьих, следует дополнить УПК РФ статьей, устанавливающей специальные правила хранения цифровых доказательств. Такие правила должны включать: обязанность создания цифровой копии изымаемого носителя в кратчайшие сроки после изъятия; хранение оригиналов цифровых носителей в условиях, исключающих доступ к ним посторонних лиц; регулярную верификацию целостности хранимых данных путем сопоставления хэш-сумм; определение сроков хранения цифровых доказательств с учетом специфики цифровых данных и их объема.

В-четвертых, представляется необходимым закрепить в законе дополнительные критерии (свойства) допустимости цифровых доказательств. К числу таких критериев могут быть отнесены соблюдение установленного порядка обнаружения и изъятия цифровых носителей, обеспечение неизменности цифровых данных с момента обнаружения до представления в суд и возможность воспроизведения цифровых данных путем сравнения хэш-сумм, что позволит повысить определенность правоприменительной практики и снизить количество решений о признании цифровых доказательств недопустимыми.