СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ЗАРУБЕЖНОГО ОПЫТА РЕГУЛИРОВАНИЯ СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЕЙ В ЦЕЛЯХ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ РАСПРОСТРАНЕНИЮ ЭКСТРЕМИСТСКИХ МАТЕРИАЛОВ

В работе анализируется нормативно-правовая база и практические подходы Германии, США, Великобритании и Казахстана к пресечению экстремистского контента в соцсетях. Раскрываются основные различия используемых моделей: от прямого законодательного давления до формата сотрудничества с IT-отраслью.

Из-за глобального всплеска расовой, религиозной и национальной вражды социальные медиа превращаются в площадку для распространения радикальных взглядов. Внедрение новых интернет-технологий лишь ускоряет проникновение экстремизма в информационную среду, в связи с чем развитые страны ставят борьбу с подобными правонарушениями в число главных приоритетов [5].

Модель Германии выступает примером строгой правовой системы с прозрачным регламентом. Прямое влияние на публикации в соцсетях оказывает Закон о совершенствовании правоприменения в социальных сетях (NetzDG), действующий с 2017 года [3]. Его ключевой механизм — возложение на масштабные платформы (от 2 млн пользователей в ФРГ) обязанности оперативно реагировать на жалобы и стирать неправомерные материалы. Актом заданы четкие рамки: изучить обращение и удалить очевидно незаконную информацию администрация должна в течение 24 часов.

Закон NetzDG обязывает технологические компании каждые полгода публиковать отчеты о поступивших жалобах и принятых мерах. За несоблюдение этих норм предусмотрены крупные финансовые санкции — до 5 млн евро. Практическим подтверждением работы данного механизма стал штраф в размере 2 млн евро, наложенный Федеральным управлением юстиции Германии на компанию Facebook в июле 2019 года за предоставление неполных и искаженных сведений в отчетности [3].

В отличие от законодательства Российской Федерации, в ФРГ отсутствует единое и легально закрепленное определение понятия «экстремизм». В немецком правопорядке данное явление трактуется через призму угрозы «свободному демократическому базовому строю», зафиксированному в Основном законе страны.

Ключевым нормативно-правовым актом, квалифицирующим подобные деяния, выступает Уголовный кодекс ФРГ, содержащий ряд профильных статей:

Статья 86 запрещает распространение пропагандистских материалов, изданных организациями, чья деятельность направлена против конституционного строя. Смежная статья 86a криминализует публичное использование символики таких антиконституционных и экстремистских объединений.

Статья 130 устанавливает ответственность за разжигание ненависти, призывы к насилию или дискриминации в отношении социальных, национальных, расовых и религиозных групп, а также отдельно карает за отрицание Холокоста, публичное одобрение или оправдание нацистских преступлений.

Статьи 129 и 129a предусматривают уголовное преследование за создание, участие или поддержку преступных и террористических объединений. Наказание наступает за сам факт консолидации в целях совершения преступлений, независимо от доказанности участия лица в конкретных эпизодах [7].

Уголовное законодательство Германии отличается высокой степенью детализации норм, направленных на пресечение экстремизма. Именно на эти уголовно-правовые критерии опираются модераторы интернет-платформ при оценке пользовательского контента в процессе правоприменения NetzDG.

Важной составляющей противодействия и регулирования социальных сетей распространения экстремистских материалов в Германии является не только закон NetzDG и Уголовный кодекс, но и Федеральное ведомство по охране конституции (BfV), которое выполняет превентивно-аналитические функции: ведет мониторинг экстремистских групп, собирает информацию и занимается профилактикой. Федеральное ведомство по охране конституции отслеживает экстремистские тенденции в Германии, прежде всего, со стороны правых, левых и исламистских движений, привлекая для этого соответствующих экспертов и информаторов. Важно отметить, что BfV не имеет полицейских полномочий, и при обнаружении признаков готовящихся преступлений передает информацию правоохранительным органам [10]. Германия активно участвует в международном сотрудничестве, например, в рамках Европейской сети осведомленности о радикализации (RAN).

Отдельным вектором исследования выступает специфический опыт США. Статистика за 2010–2020 годы наглядно иллюстрирует масштабы угрозы: в этот период на территории страны была зафиксирована противоправная активность 231 террориста, при этом 92% из них активно задействовали сетевые ресурсы для пропаганды и коммуникации [9].

В отличие от европейского жесткого регулирования, американская модель ограничена Первой поправкой к Конституции США, гарантирующей свободу слова [11], и Секцией 230 Закона о приличиях в сфере связи (Communications Decency Act) [12], которая освобождает интернет-платформы от ответственности за контент пользователей. По этой причине Белый дом не может напрямую обязывать соцсети удалять публикации, а вынужден действовать через механизмы «мягкой силы».

С 2021 года Правительство США объявило о смене акцентов, сфокусировались на пресечении онлайн-рекрутинга через расширение информационного обмена с технологическими гигантами и развитие медиаграмотности населения. Данный подход был интегрирован в обновленную Национальную стратегию кибербезопасности администрации Байдена. Документ закрепляет концепцию публично-частного партнерства (Public-Private Partnership), в рамках которой государства и IT-корпорации совместно противодействуют радикализации среды, используя гибридный комплекс дипломатических, информационных, финансовых и правоохранительных инструментов [8].

Тем не менее оценка реальной эффективности принятых мер демонстрирует сохраняющиеся пробелы в системе безопасности. Как показывает анализ практических кейсов и материалов массмедиа, цифровые платформы — в первую очередь Facebook, TikTok и YouTube — продолжают использоваться радикальными группировками как основной инструмент вербовки молодежи. Сетевые коммуникации эволюционировали от простой пропаганды к непосредственной координации реальных экстремистских атак [9]. Данный фактор заставляет исследовать альтернативные государственные модели регулирования.

Великобритания избрала иной путь: в ее законодательстве отсутствует единый нормативный акт о противодействии экстремизму. Вместо этого применяется комплексная государственная стратегия CONTEST, в которой профилактика радикализации выступает ключевым элементом [6]. Для регулирования социальных сетей и онлайн-пространства используются целевые нормативные акты. Закон о борьбе с терроризмом и безопасности (Terrorism Act) предоставляет правоохранительным органам полномочия выдавать предписания для удаления экстремистского контента с онлайн-платформ, включая социальные сети и видеохостинги. Закон о борьбе с терроризмом и граничной безопасности (Counter-Terrorism and Border Security Act) [13] усиливает возможности государства по блокировке сайтов, пропагандирующих экстремизм и терроризм, и по преследованию лиц, размещающих, распространяющих или просматривающих определенные виды экстремистских материалов в сети [9]. Регулирование является частью широкой политики, которая также включает поддержку местных сообществ, информационные кампании по созданию контрнарративов и партнерство с НКО для работы с уязвимыми лицами. Правительство экспериментирует с сотрудничеством с религиозными организациями, но подход постоянно адаптируется для поиска баланса между безопасностью и свободой слова.

Закон о безопасности в интернете (Online Safety Act) [14], принятый в 2023 году (первая стадия обязательных требований которого вступила в силу в марте 2025 года), представляет собой пример жесткой, централизованной модели государственного регулирования социальных сетей для противодействия распространению экстремистских материалов.

Закон устанавливает превентивную обязанность для технологических компаний: они должны не просто реагировать на нарушения, но активно внедрять системы, предотвращающие появление заранее определенного незаконного контента, включая материалы террористического и экстремистского характера.

Для обеспечения исполнения предусмотрены строгие санкции: регулирующий орган (Ofcom) может налагать штрафы до 18 миллионов фунтов стерлингов или 10% глобального годового дохода компании. В крайних случаях применяется полная блокировка сервиса на территории Великобритании.

Этот подход знаменует фундаментальный переход от модели саморегулирования, характерной, например, для США, к модели прямого и детального государственного контроля, где платформы обязаны разрабатывать и отчитываться об эффективности своих систем модерации перед национальным регулятором.

Казахстан, как и ряд государств — участников СНГ, пошел по пути формирования жесткой правовой базы. Фундаментом национального регулирования выступает Закон Республики Казахстан «О противодействии экстремизму» от 18 февраля 2005 года № 31-III [1], концептуально опирающийся на Модельный закон МПА СНГ 2009 года [2]. Казахстанское законодательство детально регламентирует понятийный аппарат, четко разграничивая понятия «экстремизм», «экстремистская деятельность» и «экстремистские материалы». Под последними понимаются любые документы либо информация на любых носителях (включая цифровые), содержащие призывы к экстремистской деятельности или оправдывающие необходимость ее осуществления.

На этой нормативной основе уполномоченные органы Республики Казахстан получают прямые рычаги контроля над цифровым пространством: право внесудебного и судебного признания контента экстремистским, блокировку доступа к интернет-ресурсам и привлечение к административной либо уголовной ответственности администраторов и пользователей.

Специфика казахстанской модели заключается в приравнивании интернет-ресурсов, страниц в социальных сетях и мессенджеров к средствам массовой информации (в соответствии с Законом РК «О масс-медиа») [4]. Кроме того, законодательство Казахстана обязывает крупные зарубежные онлайн-платформы (TikTok, Meta, Telegram) назначать официальных законных представителей на территории республики для оперативного взаимодействия с Министерством культуры и информации РК. Это позволяет государству эффективно требовать локализации модерации и мгновенного удаления деструктивного контента без полного отключения сервисов.

Справочно следует отметить, что понятийный аппарат законодательства стран СНГ в сфере противодействия экстремизму и терроризму периодически требует унификации, так как грани между пропагандистскими и непосредственно террористическими материалами в цифровой среде часто оказываются размытыми.

Таким образом, проведенный анализ позволяет выделить четыре самостоятельных подхода к регулированию социальных сетей. Германия использует модель прямого законодательного давления со строгими правилами и конкретными сроками удаления публикаций. США выбирают путь партнерства с IT-компаниями, рассматривая контроль над цифровыми платформами как часть общей политики кибербезопасности. Великобритания сочетает требования по превентивной фильтрации контента с программами профилактики. Казахстан опирается на строгие правовые определения экстремистских материалов и дает государственным органам широкие права по их блокировке.

На мой взгляд, для российской правовой системы наибольший практический интерес представляет комбинирование немецкого и казахстанского опыта. Считаем целесообразным внедрить в отечественное законодательство четкие процедурные тайминги для модерации контента (по пример германского NetzDG), а также усилить требования к обязательному открытию полноценных представительств зарубежных онлайн-платформ на территории РФ (по примеру опыта Казахстана). Полагаем, что именно сочетание жестких временных стандартов с превентивными обязанностями IT-компаний позволит выстроить наиболее эффективный механизм защиты цифрового пространства России от экстремистских угроз.