АБСУРД КАК ОСНОВА СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕКА В РАССКАЗАХ Л. АНДРЕЕВА

Л. Андреев исследовал «пограничные» состояния человеческого духа: отчаяние, бунт, столкновение с бессмысленностью мира. Интерес к его наследию смещается с социально-критического плана на философско-антропологический, что делает актуальным изучение сформированной им концепции человека. Наше исследование сосредоточено на центральном аспекте этой концепции - абсурде как основе существования.

Экзистенциальная проблематика в прозе Андреева стала объектом внимания ещё его современников (М. Горького, Д. Мережковского), отмечавших её метафизическую глубину. В научной традиции (работы Л.А. Иезуитовой, Е.К. Гусевой, Е.А. Михеичевой) его творчество последовательно рассматривается в парадигме модернизма и в диалоге с философскими идеями эпохи. Рассмотрим категорию абсурда как структурный принцип, определяющий бытие «андреевского человека». Такой ракурс позволяет выявить внутреннюю логику его художественного мира.

Проблема исследования заключается в выявлении специфики и художественных функций абсурда в творчестве Л.Н. Андреева: каким образом всеобщая бессмысленность бытия, будучи осознанной героем, трансформируется из источника отчаяния в основу его парадоксального существования, бунта или смирения?

Проанализируем особенности концепции экзистенциального человека в творчестве Л.Н. Андреева через призму категорий абсурда и бессмысленности бытия. В творчестве писателя абсурд (как фундаментальный разлад между человеческим поиском смысла и безразличной, иррациональной реальностью) предстаёт не просто темой, но конституирующим условием существования «экзистенциального человека» [5, с. 119]. Писатель исследует не столько философию абсурда, сколько психологию и метафизику жизни внутри него, где отчаяние порождает особые, зачастую парадоксальные, формы свободы, бунта и святости. Чтобы понять концепцию человека у Андреева, следует ответить на вопрос что же такое абсурд?

Абсурд (от лат. Absurdus) – глухой, невнятный. Изначально данное слово использовалось для обозначения невнятного, невпопад звука, создававшего какофонию в общей гармонии мелодического повествование [6, с. 15]. Лишь позже риторики и философы вроде Цицерона придали этому слову значение  нелепости, глупости, бессмысленности. Хотя данное слово употреблялось в языке повсеместно, экзистенциально-философское значение ему придал Серен Кьеркегор в своем труде «Страх и Трепет», опубликованном в 1843 году. В его понимании абсурд – точка соприкосновения Бога с человеком. Абсурдом обозначается недоумение человека, преодолеваемое великой силой веры, силой абсурда [4, с. 39].

Объяснение концепции экзистенциального человека в художественном произведении связано с поэтикой абсурда. Поэтика абсурда обретает качественные и сущностные характеристики лишь в процессе художественного воплощения, поэтому, чтобы погрузить читателя в абсурд, Леонид Андреев пользуется поэтикой абсурда (разрушение в художественном тексте логических и ассоциативных связей, ведущее, с обыденной точки зрения, к бессмыслице и вместе с тем стимулирующее столкновение смыслов и порождение новых [3, с. 87].

В этом отношении «Красный смех», на наш взгляд, - одно из самых показательных произведений в творчестве Леонида Николаевича.

Изображение войны стало лейтмотивом упомянутого рассказа. Война по своей сути настолько отвратительна, что люди привыкли героизировать ее. Андреев же, который не был на русско-японской войне, показал ее так, что градус безумия и ужаса, поднимаемый в рассказе, даже не позволяет с точностью понять, о каком военном конфликте идет речь. Настолько страдание, распад и сумасшествие поглощают повествование, что больше нет в нем места политике, правде и лжи, врагам и соратникам.

Поговорим об этом более детально. Прежде всего, хотелось бы отметить фрагментарность рассказа «Красный смех». Рассказ состоит из восемнадцати отрывков и является то ли дневником, то ли чьими-то неоформленными на бумаге впечатлениями и передает читателю чувство постепенной утраты рассудка, распада сознания и всех правил, которые объясняли, что мир добр и справедлив.

Обратим внимание на оксюморон, выведенный в название произведения. Даже не читая самого произведения, люди, которые слышат лишь название, чувствуют холод, сопровождающийся мурашками.

Обратимся к тексту. Так, к главному герою рассказа подходит молодой посыльный с целью озвучить доклад от командования. Он бледен, сильно нервничает, это лишь подчеркивает молодость парня. Боязливого посыльного хотели было подбодрить, но вражеский снаряд помешал этому действию. Верхняя половина лица этого молодого человека отсутствовала. Мышцы свело судорогой, и его губы сложились в подобие улыбки. Именно тогда главный герой первой части произведения нашел те слова, что идеально описывали происходящее вокруг: «красный смех». Будучи ярким символом, это название не было обозначением внезапности смерти, ее несправедливости страданий. В первой части рассказа перед читателем открывается целое поле, усеянное мертвецами, деформируются пространство и время. Во второй части, в самой последней сцене, это безумие словно переносится в мирную жизнь, когда вдруг городские пейзажи сменяются все теми же полями. Это чистый абсурд, экзистенциальный человек, вынужденный сходить с ума, доводить все до катастрофы, пытаться решить противоречия, повторяться, ведя одну и ту же мысль по кругу. Иначе говоря, красный смех – наглядная иллюстрация того, как человек пытается справиться с абсурдом и как ломается под его натиском.

Проанализируем рассказ «Мысль». Сюжет его таков: Антон Игнатьевич Керженцев запланировал убийство своего друга, так как он смог осчастливить женщину, ненавидимую главным героем истории. Устранив ее мужа, Керженцев нанес бы этой особе сильнейший удар, который и являлся конечной целью всего предприятия. А чтобы сам Антон Игнатьевич не смог принять заслуженное наказание, доктор решает разыграть приступ безумия. Эта постановка, по мнению убийцы, должна была убедить судебную медицинскую экспертизу в сумасшествии преступника. По сути рассказ представляет собой листы заключений, которые делали наблюдатели, приставленные к врачу, коим являлся Керженцев [1, с. 54].

Проблема заключалась в том, что план не включал в себя возможных последствий для рассудка. Имеется в виду не чувство вины или страх раскрытия. Причиной для сильнейших сомнений послужили именно условия, необходимые для совершения убийства. Притворившись на некоторое время безумцем, Антон Игнатьевич больше не мог быть уверенным в том, что он действительно в своем уме. Керженцев перестает не только понимать, в своем он уме или нет, но и уже не осознает, чем вообще продиктованы его действия. Ближе к финалу рассказа, уже находясь в заключении, Антон Игнатьевич встает на четвереньки, по-звериному воет, а затем встает и даже сам не знает, зачем он все это сделал. Вполне возможно, доктор лишь пытался представить, как вел бы себя сумасшедший, а затем поступал в соответствии с этой моделью. В таком случае его безумие может быть только гениальной актерской игрой. Но что, если все куда глубже, и на самом деле сумасшедший притворяется здравомыслящим, который притворяется сумасшедшим.

В рассказе Андреева «Большой шлем» четыре вполне приятных человека довольно часто собирались в знакомой им комнате, дабы сыграть очередную партию в карты. Они перебрасывались картами, озвучивали ходы, проводили расчеты и наблюдали за ходом игры. Будто находясь на краю мира, люди сидели за столом, а все, что находилось не на столе, переставало существовать. Это был негласный запрет, который не любили нарушать большинство участников игры, но когда случалось такое, что внешний мир вмешивался в этот устоявшийся порядок, разговор людей приобретал некоторую тягучесть и болезненную неловкость. Словно младенцы, кое-как волочащие ноги, игроки за столом плохо понимали, как поддержать тему, не касающуюся карт, поэтому, они решили совсем даже не пытаться этого делать.

И все так и оставалось бы, не случай: мужчина, тот самый, что бранил старичка за осторожность, грезил одной карточной мечтой – собрать редкую комбинацию, которую не удавалось заполучить в течение всех многочисленных партий. Карта летела за картой, и, кажется, вот оно. Собирался большой шлем. По роковой случайности, сердце мужчины остановилось, поэтому он так и не доиграл партию, ведущую к его заветной комбинации.

Врач констатировал смерть, и старичок вызвался найти родственника почившего, чтобы начать процедуру похорон. Оставшиеся двое, отошедшие от шока, с удивлением поняли, что они почти ничего не знают о человеке, который еще сегодня был жив и сидел с ними за одним столом. Если быть честным до конца, никто из них не знал друг друга. Разве что-то малое, что иногда открывалось за игрой. Но героям становится тут же безразлично, они озадачены главным: где же теперь им найти четвертого игрока?

Вероятно, герои рассказа Леонида Андреева «Большой Шлем» когда-нибудь найдут выход из тупика, в который их загнала смерть карточного товарища. И будут они так играть долго, но так и не поднимут глаз от игры, чтобы оглядеться вокруг, потому что, если такое произойдет, тяжко им придется. Слишком легко в отрыве от привычной рутины задуматься о смысле игры, людях вокруг, о себе [4, с. 39].

Карточная игра у Андреева – это метафора почти каждой человеческой жизни. Писатель подмечает, как в таких незамысловатых и простых взаимодействиях игроков отражается вся человеческая суть [2]. Человек бежит от тех вопросов, которые философы и ученые задают себе на протяжении всей нашей истории. Он бежит в работу, учебу, развлечения.

Но так ли на самом деле безнадежен экзистенциальный человек? Способен ли он преодолеть абсурд или хотя бы как-то облегчить эту ношу? Леонид Николаевич не даёт на этот вопрос четкий и однозначный ответ. Л. Андреев был художником, рисующим состояния разума, сталкивающегося с абсурдом, у него не было цели разработать жизнеутверждающую философию.