ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКАЯ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ В СТАТЬЕ 133 УК РФ: АНАЛИЗ ПОНЯТИЯ «ПОНУЖДЕНИЕ»

Понуждение к действиям сексуального характера представляет собой уголовно наказуемое посягательство, затрагивающее фундаментальные права личности — право на половую свободу и половую неприкосновенность. Эффективность правовой охраны указанных благ непосредственно коррелирует с уровнем юридической проработанности механизмов привлечения к ответственности за их нарушение. При этом нормативное регулирование данного состава преступления содержит ряд дискуссионных элементов, затрудняющих формирование единообразной правоприменительной практики и последовательную интерпретацию соответствующей уголовно-правовой нормы.

Специфика данного преступного деяния заключается в использовании способов воздействия, не сопряжённых с физическим насилием, демонстрацией угрозы его применения либо эксплуатацией беспомощного состояния потерпевшего. С психофизиологической позиции механизм противоправного поведения строится на преодолении воли жертвы за счёт иных форм принуждения, не предполагающих прямого силового воздействия. Согласно конструкции состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 133 Уголовного Кодекса Российской Федерации (далее – УК РФ), объективная сторона деяния выражается в активных действиях субъекта, направленных на склонение потерпевшего к совершению определённых сексуально значимых актов. К таковым законодатель относит: половой акт (традиционный гетеросексуальный контакт между лицом мужского пола и лицом женского пола); мужеложство (сексуальный контакт анального характера между лицами мужского пола); лесбиянство (сексуальное взаимодействие между лицами женского пола); а также иные действия сексуального характера. В рамках уголовно-правовой характеристики рассматриваемое деяние квалифицируется как форма принудительного психологического воздействия, реализуемого виновным с целью побуждения потерпевшего к совершению одного из перечисленных действий.

В структуре диспозиции ст. 133 УК РФ отсутствует прямое закрепление насилия в качестве способа совершения деяния, что обусловливает устоявшуюся в правоприменительной и доктринальной практике квалификацию данного состава как ненасильственного полового преступления. При этом в рамках уголовно‑правовой доктрины активно развивается альтернативный подход, базирующийся на расширительной трактовке категории «насилие». В научной литературе подчёркивается, что психическое воздействие, направленное на подавление воли потерпевшего, по своей социально‑правовой природе сопоставимо с насильственным посягательством. Отдельные исследователи последовательно аргументируют необходимость пересмотра традиционной классификации и предлагают относить понуждение к действиям сексуального характера (ст. 133 УК РФ) к группе насильственных половых преступлений — с учётом того, что насилие в современном уголовно‑правовом дискурсе понимается не исключительно как физическое воздействие, но и как форма принудительного психологического влияния [2, с. 17] [3, с. 38].

Ключевым понятийным элементом, лежащим в основе состава преступления, закреплённого в ст. 133 УК РФ, выступает категория «понуждение». В актуальной редакции указанной нормы акцент в оценке общественной опасности деяния смещен с самого факта совершения сексуально значимых действий при вынужденном согласии потерпевшего на способ, посредством которого такое согласие достигается. В связи с этим юридически значимым моментом, фиксирующим окончание преступления, признаётся не реализация сексуальных действий, а предъявление требования их совершить, сопряжённого с соответствующей угрозой.

Существенный правоприменительный и доктринальный пробел заключается в отсутствии в уголовном законодательстве нормативно закреплённого определения термина «понуждение», равно как и в недостаточной концептуальной проработанности его содержания в теории уголовного права. Данная неопределённость порождает сложности в установлении момента окончания преступления, а также затрудняет корректное разграничение категории «понуждение» в её уголовно‑правовом значении — в частности, при соотнесении её с конструкцией понуждения как самостоятельного преступного деяния по ст. 133 УК РФ.

Лингвистическая трактовка термина позволяет раскрыть семантические границы понятия. Согласно толковому словарю С. И. Ожегова, «понуждение» интерпретируется как «заставление сделать что‑либо» [4, с. 944]. Словарные синонимические ряды включают такие смысловые эквиваленты, как «приневоливание», «нажим», «насилие», «вынуждение», что подчёркивает принудительный характер действия. С позиции уголовно‑правовой доктрины обоснованно трактовать «понуждение» не как статичный результат, а как динамический процесс, складывающийся из совокупности целенаправленных действий субъекта. Подобная интерпретация согласуется с юридически значимым фактом, фиксирующим завершение состава преступления, - с началом реализации поведенческого комплекса, ориентированного на преодоление воли потерпевшего и склонение его к совершению действий сексуального характера, — вне зависимости от того, удалось ли виновному добиться от потерпевшего совершения требуемых действий.

Для установления семантического объёма термина «понуждение» и его корреляции с иными уголовно‑правовыми категориями целесообразно обратиться к практике его применения в тексте Уголовного кодекса РФ.

В ст. 206 УК РФ термин задействован при описании целевой направленности преступного деяния — а именно для обозначения стремления склонить определённое лицо либо государство к совершению каких‑либо действий либо к воздержанию от них. В данном контексте механизм понуждения реализуется через применение насильственных методов: захват или удержание человека выступают инструментальными способами давления, призванными вынудить адресата воздействия принять требуемое решение или воздержаться от определённых шагов.

В нормативном массиве Уголовного кодекса РФ категория «принуждение» встречается существенно чаще по сравнению с термином «понуждение», однако её легальная дефиниция законодателем также не закреплена. Контекстуальный анализ употребления данной категории выявляет внутреннюю несогласованность нормативного регулирования, порождающую коллизионные интерпретации в правоприменительной практике. Так, в ряде статей УК РФ принуждение по существу отождествляется с насильственными либо угрожающими действиями. В частности, в ст. 120, ст. 144 и ст. 149 УК РФ в качестве способов принуждения прямо указываются применение насилия либо угроза его использования. Аналогичная конструкция реализована в ст. 179 УК РФ: в диспозиции нормы перечислены такие методы воздействия, как угроза насилием, уничтожение или повреждение имущества, а также распространение сведений, способных нанести существенный ущерб правам и интересам потерпевшего либо его близких, — наряду с непосредственным применением насилия. Схожий подход прослеживается в ст. 302 и ст. 309 УК РФ, где к способам принуждения отнесены угрозы, шантаж, иные противоправные действия, а также насилие, издевательства и пытки.

В то же время в отдельных нормативных конструкциях законодатель разграничивает принуждение и иные формы противоправного воздействия. Так, в п. «а» ч. 2 ст. 141 УК РФ и ч. 2 ст. 142 УК РФ принуждение, применение насилия, угроза его применения и угроза уничтожения имущества представлены как альтернативные способы совершения деяния. При этом законодатель не раскрывает содержание категории «принуждение» и не определяет допустимые способы его реализации, что может расцениваться как недостаток юридической техники, снижающий предсказуемость правоприменения.

Особую смысловую нагрузку термин «принуждение» приобретает в ст. 40 УК РФ, где он охватывает как физическое, так и психическое воздействие — в том числе ситуации, при которых лицо, подвергающееся воздействию, сохраняет способность осознавать свои действия и руководить ими. Такая трактовка расширяет границы понятия и демонстрирует его многоаспектность в рамках уголовно‑правового регулирования.

Анализ нормативного материала позволяет заключить, что категория «принуждение» охватывает определенную совокупность действий, в частности, непосредственное применение насилия, угроза его использования, а также угрозы имущественного характера (уничтожение или повреждение имущества) либо информационного воздействия — распространение сведений, способных нанести существенный ущерб правам, законным интересам потерпевшего либо его близких, равно как и иные формы создания неблагоприятных последствий для лица. Вероятно, именно ввиду этой широкой трактовки в диспозиции ст. 133 УК РФ законодатель предпочёл использовать термин «понуждение»: он акцентирует специфику состава, исключающего в качестве способов совершения деяния как прямое насилие, так и угрозу его применения. Такая терминологическая дифференциация призвана подчеркнуть особый механизм противоправного воздействия, не совпадающий с типичными формами принудительного поведения, охватываемыми категорией «принуждение».

Устранение существующих интерпретационных противоречий представляется возможным посредством официального толкования спорной категории. Наиболее эффективным инструментом в данном случае могло бы стать разъяснение понятия «понуждение» в постановлении Пленума Верховного Суда РФ — с раскрытием его сущностных признаков и границ применения. Альтернативным вариантом выступает нормативное закрепление дефиниции в структуре УК РФ: включение в примечание к ст. 133 УК РФ формулировки с чётко очерченными критериями позволит обеспечить единообразие правоприменительной практики и минимизировать риски неоднозначного толкования состава преступления.

В доктринальных источниках высказываются предложения о замене закреплённого в уголовном законе термина «понуждение» на категорию «сексуальное домогательство» [1, с. 54-65]. В рамках такого подхода понятие «сексуальное домогательство» исследователями раскрывается как комплекс действий, включающий запугивание, издевательства или принудительные действия сексуального характера, обещания вознаграждения за оказание сексуальных услуг, а также иные формы устного либо физического преследования, имеющие сексуальную направленность. Представляется, что означенное содержание в целом соответствует категории «понуждение к действиям сексуального характера», используемой в уголовном законе, и потенциально способно охватить более широкий круг противоправных поведенческих актов и минимизировать проблемы толкования.

Вместе с тем аргументы в пользу подобной терминологической замены представляются недостаточно убедительными. Внедрение нового термина неизбежно повлечёт необходимость его детальной нормативной проработки: потребуется сформулировать содержательные критерии понятия «домогательство», определить момент окончания соответствующего деяния, а также выстроить чёткие границы его отграничения от смежных уголовно‑правовых составов.

Отдельные представители российской уголовно‑правовой науки проводят разграничение между понуждением к действиям сексуального характера как уголовно наказуемым деянием и сексуальным домогательством как поведением, не влекущим уголовной ответственности. В последнем случае под домогательством понимаются назойливые и циничные предложения вступить в половую связь, неприличные намёки и иные аналогичные действия [5, с. 110]. Существенным недостатком такого подхода выступает широкое использование оценочных категорий, которые не позволяют обеспечить единообразную квалификацию конкретных поведенческих актов и создают предпосылки для субъективного усмотрения при применении нормы.

Проведённый анализ позволяет констатировать, что эффективность реализации нормативно‑правовых целей, заложенных в конструкцию ст. 133 УК РФ, существенно ограничивается дефектами терминологического аппарата и недостаточным учётом юридически значимых обстоятельств. Существующая формулировка нормы порождает интерпретационные коллизии, препятствующие единообразному применению закона и адекватной оценке противоправного поведения. В связи с этим представляется целесообразным осуществить корректировку нормативного регулирования состава преступления, предусмотренного ст. 133 УК РФ. Первоочередной задачей выступает устранение семантической неопределённости ключевых категорий — это позволит минимизировать риски разночтений и обеспечить предсказуемость правоприменительных решений.