РЕАКЦИЯ ГЕРМАНСКОЙ ПРАВОВОЙ МЫСЛИ НА УЧЕНИЕ ИЕРИНГА

Учение Рудольфа фон Иеринга о преддоговорной ответственности (culpa in contrahendo) было воспринято представителями германской юриспруденции XIX века далеко не однозначно. Критический анализ его концепции породил обширную дискуссию, в рамках которой сформировались альтернативные подходы к квалификации ответственности на стадии переговоров.

Одним из первых с развернутой критикой выступил Ф. Моммзен. Он оспаривал отнесение преддоговорной ответственности к договорной, настаивая на ее внедоговорном характере. По мнению Моммзена, такая ответственность может наступать лишь при наличии dolus (умысла) или culpa lata (грубой неосторожности), но не culpa levis (легкой неосторожности). Свой тезис он аргументирует тем, что приведенные Иерингом фрагменты из Дигест являются исключительными случаями, когда римляне допустили ответственность за вину в любой форме, а следовательно, выводить из них общее правило невозможно.

Данному подходу можно было бы возразить следующим образом: если ответственность носит внедоговорный характер и наступает только за dolus или culpa lata (а последняя за рамками договорных отношений может приравниваться к dolus), то римскому праву было бы достаточно actio doli. Однако те два положения в Дигестах все же были написаны. В пользу Моммзена говорит то обстоятельство, что эти фрагменты могли быть связаны с работой компиляторов, поскольку actio doli влек за собой правовое последствие в виде бесчестия, а последнее постепенно выходило за рамки правосознания византийских юристов.

Еще один аргумент Моммзен выводит из следующего фрагмента Дигестов: «Считается куплей, если, не зная (о том), покупает свободного человека и священное и религиозное место, которым нельзя обладать (по праву)» (D. 18.1.4). К чему приводит такое решение, наглядно демонстрирует К. В. Гницевич: лицо, не владеющее языком, на котором ведутся переговоры, заключает договор под заблуждением; но поскольку его настоящая воля ничего не значит, сделка считается действительной и от него можно требовать исполнения обязательства.

Критики двух пандектистов, использующих противоположные мотивы, достаточно для принципиального вывода: сохраняя верность римскому частному праву, создать одновременно и теоретически, и практически обоснованную концепцию нельзя — приоритет одному неизбежно наносит ущерб другому.

Обратимся к тому, как теория ответственности за culpa in contrahendo была воспринята BGB, судебной практикой и доктриной XX века. В первоначальных редакциях Германского гражданского уложения были закреплены лишь исключительные положения о преддоговорной ответственности (например, §§ 122, 179, 307, 309, 463, 523, 524), а ее правовая природа не определялась. Это объяснимо: пока доктрина не выработала единого представления по данному вопросу, о его законодательном закреплении не могло идти речи, а потребности имущественного оборота XIX века удовлетворялись этими исключительными положениями. Имперский суд, подобно тому как Иеринг и его критики сохраняли верность римским источникам, оставался в рамках воли законодателя и не выходил за пределы положений BGB.

С наступлением XX столетия имущественный оборот потребовал более широкого применения ответственности за culpa в переговорах, и судебная практика первоначально признает ее внедоговорный характер. Однако Германскому гражданскому уложению не известен принцип генерального деликта (в отличие от Французского гражданского кодекса 1804 г.), поэтому Имперский суд вскоре меняет квалификацию ответственности с внедоговорной на договорную: сначала давая иск как из ненадлежащего исполнения договора, а затем — иск из «подразумеваемого договора», как бы заключаемого сторонами на стадии переговоров.

Сложившаяся ситуация требовала тщательной доктринальной разработки. Попытка создать и теоретически, и практически обоснованную конструкцию была предпринята Ф. Леонгардом. Он разделяет материально-правовое основание преддоговорной ответственности (необходимое для концептуальной стороны вопроса) и формальное (нужное для понимания того, из каких положений закона давать иск потерпевшей стороне). В качестве материального основания у него выступает принцип добросовестности, а в качестве формального Леонгард предлагает использовать по аналогии нормы об исполнении договорных обязательств. Поскольку речь об исполнении может идти только тогда, когда договор считается действительным, автор создает юридическую фикцию, согласно которой договор, по поводу которого стороны вели переговоры, всегда считается действительным.

Теория Леонгарда заслуживала высокой оценки, поскольку, с одной стороны, он определяет преддоговорную ответственность как договорную (что соответствовало представлениям того времени), с другой — не выходит за рамки существующего законодательства. Однако представители германской правовой мысли критиковали фикцию действительного договора, видимо, не вполне принимая разделение материального и формального основания ответственности за culpa в переговорах.

К 1930-м годам Имперский суд соглашается с тем, что переговоры имеют юридически самостоятельное значение, а потому даже при отсутствии видимости заключения договора потерпевшая сторона переговоров могла получить защиту. Иными словами, сфера действия преддоговорной ответственности к середине XX века разрослась до масштабов, которых требовал капиталистический имущественный оборот. В условиях рыночной экономики это закономерно: лицо скорее согласится вступать в переговоры, когда чувствует себя защищенным, нежели тогда, когда боится связать себя какими-либо обязательствами. Разработанное доктриной и признанное судебной практикой оставалось отныне лишь закрепить на законодательном уровне.