ПРОБЛЕМЫ ОПРЕДЕЛЕНИЯ ПОНЯТИЯ «ЭКСТРЕМИЗМ»

Одним из наиболее актуальных и дискуссионных вопросов современной правовой доктрины и правоприменительной практики остается формирование универсального и операционального определения экстремизма.

Несмотря на наличие законодательной дефиниции, которую законодатель закрепил в рамках пункта 1 статьи 1 Федерального закона от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» [1] через описание множества различных действий, которые относятся к осуществлению экстремистской деятельности (то есть экстремизму):

- «насильственное изменение основ конституционного строя и (или) нарушение территориальной целостности Российской Федерации (в том числе отчуждение части территории Российской Федерации), за исключением делимитации, демаркации, редемаркации Государственной границы Российской Федерации с сопредельными государствами;

- публичное оправдание терроризма и иная террористическая деятельность;

- возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни;

- пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности человека по признаку его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

- нарушение прав, свобод и законных интересов человека и гражданина в зависимости от его социальной, расовой, национальной, религиозной или языковой принадлежности или отношения к религии;

- воспрепятствование осуществлению гражданами их избирательных прав и права на участие в референдуме или нарушение тайны голосования, соединенные с насилием либо угрозой его применения…» и т.д. [1] - содержательная неоднозначность такого определения порождает широкий спектр интерпретаций.

Обращает на себя внимание то, что Федеральный закон от 25 июля 2002 г. № 114-ФЗ избирает подход нормативного определения через перечисление конкретных форм экстремистской деятельности. В научной литературе данный подход неоднократно становился предметом дискуссии, то есть ряд правоведов и специалистов в области уголовно-правовой науки высказывали мнение, что такая техника правового регулирования акцентирует внимание на формальном перечне деяний, что может оставлять открытым вопрос о выработке единого сущностного понятия экстремизма [6, с. 211].

В профессиональном юридическом сообществе определение понятия экстремизма в российском законодательстве неоднократно становилось объектом научного анализа и обсуждения. Ряд авторов обращает внимание на целесообразность дальнейшего уточнения формулировок с целью повышения их определённости, что соответствует общей логике совершенствования законодательной техники и правоприменительной практики [5, с. 82].

Представляется, что данная дефиниция оставляет широкое пространство для дальнейшего доктринального, в том числе, и правоприменительного уточнения сущностных характеристик рассматриваемого феномена, что, как думается, усложняет процесс отграничения противоправных деяний от мировоззренческих позиций, которые не нарушают закон. По мнению Е.А. Цишковского, действующая законодательная конструкция экстремистской деятельности является некорректной и содержит потенциальные риски, так как она лишена конкретизированного объекта правовой защиты и не опирается на чёткие критерии криминализации [5, с. 81].

А.В. Мартыненко - подчеркивает, что такой подход создает «понятийную диффузию», когда границы явления становятся размытыми, а сам термин превращается в оценочную категорию, которая, кроме всего прочего, зависит от субъективного усмотрения правоприменителя [4, с. 101].

Р.Д. Кузнецов пишет о том, что подобный «перечневый» подход позволяет включать в понятие экстремизма очень широкий спектр действий, от терроризма до, например, фальсификации избирательных документов или использования ненормативной лексики на спортивных объектах, что, разумеется, создаёт правовую неопределённость и затрудняет отграничение экстремизма от смежных правонарушений и противоправных действий [3, с. 103].

В контексте международного сотрудничества и обмена правоприменительной практикой заслуживают внимания рекомендации Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью (ЕКРН), касающиеся уточнения дефиниций в российском антиэкстремистском законодательстве. Эксперты Комиссии говорят о возможности дополнительной конкретизации норм, направленной на ограничение сферы действия наиболее опасными деяниями, включая пропаганду ненависти и насильственные действия, что, безусловно, является дополнительным ориентиром для дальнейшего совершенствования правового регулирования.

Анализ правоприменительной практики демонстрирует наличие некоторых дискуссионных моментов, связанных с оценкой фактических обстоятельств, что актуализирует задачу выработки дополнительных разъяснений высших судебных инстанций для обеспечения единообразия правоприменительной логики. Так, например, попытки признать экстремистскими материалами религиозную литературу или преследование граждан за публикации и репосты в соцсетях [2]. С другой стороны, вызывает дискуссии практика признания экстремистскими организациями некоторых религиозных объединений (в частности, которые были признаны экстремистскими по решению суда), где центральным аргументом зачастую выступает не доказанное насилие, а доктринальные положения, трактуемые как пропаганда исключительности и разжигание розни.

В связи с чем, логически приходим к выводу о том, что проблемное поле определения экстремизма образуется на пересечении нескольких факторов: чрезмерно широкой и оценочной законодательной формулировки, доктринальных разногласий относительно сущностных признаков явления (акцент на действиях или идеях), а также прецедентной практики, которая в условиях нормативной нечеткости вынуждена выполнять фактически нормотворческую функцию. Сложившаяся ситуация актуализирует задачу достижения оптимального баланса между защитой основ конституционного строя и обеспечением гарантий свободы мысли и слова, что предполагает необходимость дальнейшей концептуальной и законодательной работы по выработке юридически четких и взвешенных критериев.

Поэтому, на основе проведённого анализа некоторых особенностей действующего законодательного определения, видится целесообразным предложить следующую концептуальную модель дефиниции экстремизма, которая могла бы сочетать в себе операциональность, правовую определённость и защиту конституционных ценностей. Особо при этом следует подчеркнуть, что законодательство не требует полной отмены имеющейся дефиниции, оно лишь нуждается в совершенствовании: экстремизм – это публичная деятельность, направленная на подрыв основ конституционного строя, грубое нарушение прав и свобод человека, а также пропаганду идей насильственного изменения общественного порядка, которая характеризуется следующими сущностными признаками:

1) целевая направленность, то есть деятельность нацелена на подрыв основ конституционного строя (включая суверенитет, территориальную целостность, светский характер государства, демократические институты), оправдание или легитимацию терроризма, а также на возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной вражды (ненависти);

2) характер действий, то есть деятельность выражается в форме публичной и активной пропаганды, призывов, организации или подготовки к действиям, представляющим реальную угрозу применения насилия либо непосредственно сопряжённым с его применением, либо создающим реальную угрозу для жизни, здоровья, безопасности граждан, имущества;

3) уровень общественной опасности, то есть деятельность создает реальную и существенную угрозу охраняемым законом ценностям (личности, обществу, государству), выходящую за рамки допустимой в демократическом обществе критики, идейного противостояния или мировоззренческих разногласий.

В качестве примечаний к новой дефиниции предлагается указать, что к экстремизму не относится мирное выражение убеждений, критика органов власти, политических или религиозных взглядов, научная полемика, культурная или историческая дискуссия, если они не содержат прямых призывов к насилию, не направлены на возбуждение вражды и не создают реальной угрозы безопасности.

Считаем, что очевидным преимуществом такого определения является отказ от казуистичного перечня в пользу сущностных признаков, введение критерия «реальной и существенной угрозы», чёткое установление объекта защиты, Явное указание на исключения (гарантии), смещение акцента с «идей» на «деятельность», создание основы для последовательной судебной практики.

Уверены в том, что предлагаемое определение будет способствовать преодолению «понятийной диффузии», о которой пишут многочисленные правоведы и эксперты в области уголовно-правовой доктрины. Данное определение заменит широкий и неопределённый перечень на трёхзвенную конструкцию: цель (подрыв основ/разжигание вражды) - деяние (публичная активность, связанная с насилием/угрозой) - уровень опасности (реальная угроза). Считаем, что именно такой подход предоставит возможность сохранить эффективность борьбы с реальными проявлениями экстремизма, одновременно минимизируя риски произвольного применения закона, а главное - создавая прочные гарантии для свободы выражения и совести. Дальнейшая конкретизация предлагается также через постановления Пленумов Верховного Суда РФ, разъясняющие применение критерия «реальной угрозы» и «возбуждения вражды» в типичных ситуациях.