Ключевые слова: Уильям Берроуз, роман воспитания, нарративная инстанция, деградация субъекта, абсурд, постмодернистский роман.
Категория Bildungsroman, или роман воспитания, в классическом литературоведении определяется как повествование о формировании личности, проходящей через кризисы к обретению зрелого «я». От Гёте до Томаса Манна эта схема предполагала движение от хаоса к порядку, от незнания к знанию, от зависимости к автономии. В англо-американской традиции Bildungsroman модернизировался (Джойс, Сэлинджер), но сохранял интенцию роста, даже если этот рост был иронически переосмыслен [1, с. 45].
Проза Уильяма Берроуза предлагает радикальную альтернативу: здесь мы имеем дело с анти-Bildungsroman, в котором эволюция героя предстает как деградация сознания, а становление личности подменяется распадом нарративной инстанции. Однако в отличие от экзистенциалистского романа (Камю, Сартр), где деструкция приводит к экзистенциальному выводу, у Берроуза абсурд является не итогом, а методом повествования – способом производства текста, исключающим всякую телеологию.
Первый роман Берроуза «Джанки» (1953) написан в традиционном повествовательном ключе: от первого лица, с линейной хронологией и ясной субъектной позицией. Герой (Уильям Ли) рефлексирует о своей зависимости, но сохраняет аналитический контроль над повествованием: «К тому времени я сидел на джанке уже около двух лет» [2, с. 25]. Здесь еще работает классический нарративный договор – читатель имеет дело с относительно стабильным «я», которое наблюдает за собой.
Уже в «Голом завтраке» (1959) эта конструкция рушится. Авторская инстанция дробится: Ли становится одновременно и агентом, и наркоманом, и врачом, и пациентом. Характерный фрагмент: «Я – наркоман, я – доктор, я – пациент, я – полицейский, я – преступник» [3, с. 78]. Это не метафора множественной идентичности, а коллапс субъекта: перечисление не создает целостности, а подчеркивает невозможность удержать единую точку зрения.
Если в классическом романе воспитания герой проходит испытания, чтобы собрать себя, то Берроуз показывает обратный процесс: наркотик, бюрократия, язык (как «вирус») последовательно разбирают личность на составляющие. В трилогии «Мягкая машина», «Билет, который лопнул», «Нова-экспресс» повествование фрагментируется до уровня отдельных морфем, где идентичность рассказчика угадывается лишь по повторяющимся фонемам.
Классический роман воспитания предполагает наличие «учителей» и «искушений», через которые герой проходит. У Берроуза эти элементы сохраняются формально, но полностью инвертированы по смыслу. «Учителя» у него – это агенты системы контроля (доктор Бенвей, инспекторы), которые не передают знание, а внедряют в сознание «вирусные» клише. В «Голом завтраке» читаем: «Алгебра нужды есть алгебра контроля» [3, с. 112]. Уравнение зависимости здесь становится программой, которая не воспитывает, а аннулирует волю.
Особенно показательно обращение Берроуза с фигурой «проводника» – традиционного для жанра воспитания наставника. Вместо ментора герой сталкивается с «Подсознательным малышом» – персонажем, который не учит, а перезаписывает сознание через звук и образ. Это пародирует просветительский пафос романа воспитания: вместо образования предлагается программирование.
Более того, у Берроуза полностью отсутствует хронотоп «экзамена» – момента, где герой должен проявить свою зрелость. Финал «Голого завтрака» обрывается на полуслове, а трилогия «Нова» закольцовывается в бесконечную войну между «Бандой Нова» и «Полиции Нова», где ни одна сторона не имеет морального превосходства. Это пародирует роман воспитания, где финал всегда подводит итог становлению [4, с. 201].
Сравнение с европейским экзистенциалистским романом неизбежно, но здесь важно провести четкую границу. У Альбера Камю в «Постороннем» абсурд – это финальное откровение героя, точка, к которой он приходит через отчуждение: «Я был счастлив, я был несчастлив, все это не имело значения» [5, с. 118]. У Сартра абсурдный мир обретает смысл в акте свободного выбора (даже если этот выбор трагичен). Иными словами, экзистенциализм сохраняет герменевтический жест: абсурд означает нечто о человеческом существовании.
У Берроуза абсурд не несет смысла. Он является инструментом письма, позволяющим разрушить линейность. В предисловии к «Голому завтраку» (которое в оригинале называется «Letter from a Master Addict to Dangerous Drugs») он прямо заявляет: «Название означает именно то, что говорит: "Голый завтрак" – застывший миг, когда каждый видит, что насажено на кончик его вилки» [3, с. 11]. Это не философская позиция: взгляд, который видит хаос без попытки его упорядочить.
Если Камю предлагает метафору Сизифа как итог размышлений, то Берроуз дает технику «нарезки», которая превращает хаос в производственный процесс. В сборнике The Third Mind (соавтор Брайон Гайсин) он пишет: «Чтобы сделать нарезку, нужно разрезать страницу посередине, а затем склеить половинки вместе» [6, с. 34]. Эта процедура означает, что абсурд у Берроуза технологичен – он не переживается, а производится. Следовательно, деградация сознания у его героев – не трагедия и не экзистенциальный вывод, а неизбежный побочный эффект работы самого языка.
В классическом романе воспитания двигателем сюжета является стремление героя к идеалу. У Берроуза нарратив рождается из обратного процесса – из нарастающей неспособности героя удерживать единство речи. Чем фрагментированнее текст, тем интенсивнее чтение: читатель вынужден заполнять лакуны. Как справедливо замечает Робин Линдер, «Читать Берроуза – значит не толковать, а чувствовать телом: текст бьёт по нервной системе раньше, чем доходит до сознания» [7, p. 89].
Таким образом, распад «я» выполняет нарративную функцию, аналогичную приключениям в классическом романе: он генерирует событийность. Но если у Гёте событие – это встреча, преграда, любовь, то у Берроуза событие – это сбой синтаксиса, разрыв в повествовании, подмена одной реальности другой. Эволюция героя измеряется не степенью его мудрости, а степенью его растворенности в тексте.
Это сближает Берроуза с постмодернистской поэтикой, но важно подчеркнуть: в отличие от позднего Джойса, у Берроуза фрагментация сознания не изображает поток мыслей, она инструментальна – это способ писать роман, который невозможно пересказать как историю. Отсюда парадокс: деградация героя обеспечивает долготу чтения – текст не поддается схватыванию целиком, и это является его главным нарративным эффектом.
Романы Уильяма Берроуза представляют собой систематическую деконструкцию романа воспитания. Вместо становления личности читатель наблюдает процесс ее распада; вместо обретения знания – погружение в шум языка. Важнейший вывод заключается в том, что абсурд у Берроуза радикально отличается от экзистенциалистского: он не имеет философского содержания, но выполняет роль метода письма, который порождает саму возможность анти-романа.
В этом смысле Берроуз создает прецедент, где деградация сознания перестает быть темой и становится структурообразующим принципом. Его герой не эволюционирует, а текстуализируется – теряет границы не потому, что такова судьба человека, а потому что так устроен сам нарратив. И в этом заключается главная пародия на роман воспитания: Берроуз показывает, что единственное, чему можно «воспитаться» в литературе XX века, – это собственная нестабильность.
Список литературы
- 1. Бахтин М. М. Роман воспитания и его значение в истории реализма // Эпос и роман. – СПб.: Азбука, 2000. – С. 40–78.
- 2. Burroughs W. S. Junkie. – New York: Ace Books, 1953. – 156 p.
- 3. Burroughs W. S. Naked Lunch. – Paris: Olympia Press, 1959; (цит. по изд.): New York: Grove Press, 1966. – 304 p.
- 4. Лейдерман Н. Л., Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950–1990-е годы. – М.: Академия, 2003. – Т. 1. – 416 с.
- 5. Камю А. Посторонний // Камю А. Избранное. – М.: Радуга, 1988. – С. 91–154.
- 6. Burroughs W. S., Gysin B. The Third Mind. – New York: Viking Press, 1978. – 211 p.
- 7. Lydenberg R. Word Cultures: Radical Theory and Practice in William S. Burroughs's Fiction. – Urbana: University of Illinois Press, 1987. – 226 p.
- 8. Murphy T. S. Wising Up the Marks: The Amodern William Burroughs. – Berkeley: University of California Press, 1997. – 278 p.
