ПРОБЛЕМА ОПРЕДЕЛЕНИЯ ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ В РОССИЙСКОМ ПРАВЕ: КОНСТИТУЦИОННЫЕ ГАРАНТИИ И ЦИФРОВЫЕ ВЫЗОВЫ

Конституция Российской Федерации 1993 года в статье 23 закрепила право каждого на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и доброго имени [1]. Часть вторая этой же статьи гарантирует тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений, ограничение которой допускается исключительно на основании судебного решения. Данные положения развиты в статье 24, установившей запрет на сбор, хранение, использование и распространение информации о частной жизни лица без его согласия [1]. Конституционный текст оперирует понятием «неприкосновенность», означающим недопустимость произвольного вторжения в сферу личной автономии индивида.

Включение частной жизни в каталог конституционных прав отразило смену взаимоотношений государства и личности. Предшествующее законодательство советского периода не знало развернутого института охраны приватности. Декларация прав и свобод человека и гражданина 1991 года впервые провозгласила право на неприкосновенность личной жизни, однако системное закрепление данное правомочие обрело лишь с принятием действующей Конституции. Международно-правовым фундаментом послужили статья 12 Всеобщей декларации прав человека 1948 года и статья 17 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 года, запрещающие произвольное вмешательство в личную и семейную жизнь [2, с. 32].

Гражданский кодекс Российской Федерации от 30.11.1994 № 51-ФЗ в статье 150 отнес неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну к нематериальным благам, принадлежащим гражданину от рождения, неотчуждаемым и непередаваемым иным способом [3]. Статья 152.2 ГК РФ, введенная Федеральным законом от 02.07.2013 № 142-ФЗ, конкретизировала механизмы охраны, установив запрет на сбор, хранение, распространение и использование любой информации о частной жизни гражданина без его согласия, если иное не предусмотрено законом [3]. Парадокс регулирования заключается в отсутствии легальной дефиниции самого понятия «частная жизнь» при разветвленной системе гарантий её охраны.

Конституционный Суд РФ предпринял попытку выработать ориентиры для понимания частной жизни. Определение от 09.06.2005 № 248-О сформулировало подход, согласно которому в данное понятие включается та область жизнедеятельности человека, которая относится к отдельному лицу, касается только его и не подлежит контролю со стороны общества и государства, если она носит непротивоправный характер [4]. Постановление от 09.07.2013 № 18-П затронуло проблематику распространения информации о частной жизни в сети Интернет, констатировав обязанность государства обеспечивать эффективные механизмы удаления порочащих сведений [5]. Постановление от 27.06.2012 № 15-П указало, что государство обязано принимать комплекс мер, направленных на наиболее эффективную защиту прав и законных интересов лиц, позволяющих учитывать в каждом конкретном случае их индивидуальные особенности [6].

Европейский Суд по правам человека интерпретирует понятие «частная жизнь», закреплённое в статье 8 Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 года, предельно широко [7]. Постановление от 04.12.2008 по делу «С. и Марпер против Соединенного Королевства» подтвердило, что хранение персональных данных о лице без его согласия составляет вмешательство в частную жизнь независимо от того, были ли эти данные впоследствии использованы. Решение от 04.07.2023 по делу «Глухин против России» констатировало, что действующая в Российской Федерации система распознавания лиц нарушает статью 8 Конвенции ввиду отсутствия адекватных законодательных гарантий против злоупотреблений [8]. Правовые позиции ЕСПЧ после выхода Российской Федерации из Совета Европы трансформировались в доктринальный источник.

Отраслевое законодательство развивает конституционные гарантии применительно к отдельным сферам. Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» регулирует отношения, связанные с обработкой информации о физических лицах, и устанавливает требования к операторам таких данных [9]. Уголовный кодекс РФ в статье 137 предусматривает ответственность за нарушение неприкосновенности частной жизни, включая незаконное собирание или распространение сведений, составляющих личную или семейную тайну [10].

В настоящее время информация, генерируемая пользователями цифровых сервисов, аккумулируется операторами платформ в объёмах, многократно превышающих те, что были доступны государству в доцифровую эпоху. Конституционные гарантии, сформулированные в 1993 году, не учитывали реалий сетевого общества.

Доктринальные подходы демонстрируют значительный разброс мнений. В.Г. Романовский понимает под правом на неприкосновенность частной жизни неотъемлемое право человека на самостоятельное определение образа жизни, свободного от произвольных регламентаций, диктата и вмешательства в сферу личной свободы [2, с. 35]. М.В. Баглай определяет частную жизнь как те стороны личной жизни человека, которые он в силу своей свободы не желает делать достоянием других, своеобразный суверенитет личности [11, с. 312]. Д.В. Санников подчёркивает, что «частная жизнь» является социальным понятием, что предопределяет его дефинирование через социальные явления, а не только через правовые категории [12, с. 108].

А.Н. Мочалов обосновывает концепцию, согласно которой цифровой след практически во всех случаях содержит информацию о частной жизни индивида [13, с. 170]. Действующее законодательство не учитывает специфики цифровых следов, в результате чего информация, оставленная человеком в сети Интернет, практически без ограничений может использоваться как органами безопасности, так и частными компаниями. Индивид утрачивает контроль за дальнейшей судьбой оставленного им цифрового следа, что рассматривается как непропорциональное ограничение права на неприкосновенность частной жизни [13, с. 175].

Д.И. Зуев отмечает, что право на частную жизнь наиболее подвержено ограничению именно в уголовном процессе при производстве следственных действий, направленных на извлечение информации из мобильных и других электронных устройств граждан [14, с. 78]. Современный смартфон собирает сведения о переписке, геолокации, финансовых транзакциях, состоянии здоровья, круге общения, то есть данных, образующих исчерпывающий цифровой портрет личности.

Проблема определения частной жизни обостряется экспансией биометрических технологий. Федеральный закон от 29.12.2022 № 572-ФЗ «Об осуществлении идентификации и аутентификации физических лиц с использованием биометрических персональных данных» создал правовую основу для сбора и обработки биометрической информации [15]. Размещение биометрических данных в Единой биометрической системе порождает риски их несанкционированного доступа и использования в целях, отличных от заявленных. Европейский Суд по правам человека в Постановлении от 04.07.2023 по делу «Глухин против России» признал, что действующая система распознавания лиц нарушает статью 8 Конвенции, поскольку не обеспечивает достаточных гарантий против произвольного вмешательства государства [8].

Отсутствие легальной дефиниции частной жизни создаёт риски как чрезмерного, так и недостаточного ограничения данного права. Расширительное толкование способно парализовать деятельность правоохранительных органов и журналистские расследования. Узкое толкование оставляет без защиты значимые сегменты личной автономии. Поиск баланса между конституционными ценностями свободы информации и неприкосновенности частной жизни составляет центральную задачу современной юриспруденции.

Обобщая изложенное, доктрина предлагает несколько критериев отнесения сведений к частной жизни: волевой критерий, основанный на желании лица сохранить информацию в тайне; объективный критерий, связывающий частный характер сведений с их природой; смешанный критерий, комбинирующий оба подхода. Ни один из критериев не является универсальным, поскольку в цифровой среде различие между публичным и частным становится всё более условным. Добровольное размещение информации в открытом доступе не всегда свидетельствует об отказе лица от правовой охраны соответствующих сведений.

Право на неприкосновенность частной жизни должно трансформироваться из негативного правомочия, предполагающего воздержание государства от вмешательства, в позитивное притязание на обеспечение технологической и правовой инфраструктуры, позволяющей индивиду контролировать распространение информации о себе.