СУВЕРЕНИТЕТ: ПОЛИТИКО-ПРАВОВАЯ ВАЛИДНОСТЬ ФЕНОМЕНА В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

Вопрос о юридической природе и политико-правовой валидности суверенитета относится к числу тех «вечных» проблем, переосмысление которых неизбежно сопровождает каждую крупную трансформацию миропорядка. После окончания холодной войны академическая литература на Западе фиксировала «закат» суверенитета, его «эрозию» и «фрагментацию»; глобализация рынков, рост наднациональных юрисдикций, экспансия международных судов и развитие сетевых форм коммуникации, казалось, делали классическую вестфальскую модель анахронизмом. Однако события 2014–2025 гг. — украинский кризис, пандемия COVID-19, «торговые войны», санкционное давление, обострение соперничества между США, ЕС и КНР, наконец, конституционная реформа 2020 г. в Российской Федерации — продемонстрировали обратную тенденцию: суверенитет вернулся в центр конституционно-правового и международно-правового дискурса как ресурс защиты национальной идентичности и инструмент удержания политической субъектности.

Концепт суверенитета как самостоятельная политико-правовая категория формируется в эпоху Возрождения в условиях борьбы абсолютистских монархий с папством, империей и феодальной партикулярностью. Ж. Боден в трактате «Шесть книг о государстве» (1576) определил суверенитет как «постоянную и абсолютную власть Республики», не ограниченную ни во времени, ни в полномочиях, кроме как божественным и естественным правом [1, c. 689–693]. Главный признак суверенитета — компетенция законодательствовать, не получая согласия равных или вышестоящих. Эта формула стала отправной точкой европейской политико-правовой мысли.

Т. Гоббс в «Левиафане» (1651) перевёл боденовскую конструкцию в логику общественного договора: суверен возникает в результате передачи индивидами естественных прав единому лицу или собранию ради преодоления «войны всех против всех». Суверен неделим, неотчуждаем и не связан гражданскими законами, поскольку сам является их источником [2, c. 132–135]. Гоббсовская доктрина впервые объяснила суверенитет через категорию правового монизма: всякое право, действующее на территории государства, обязано своей силой воле суверена.

Дальнейшее развитие концепции связано с Ж.-Ж. Руссо, который сместил носителя суверенной власти от монарха к народу, и с немецкой доктриной XIX в. (Г. Еллинек, П. Лабанд), сформулировавшей понятие государственного суверенитета как юридического свойства государственной власти. К. Шмитт в «Политической теологии» (1922) заострил вопрос о существе суверенитета формулой: «Суверен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении» [3, c. 15]. Шмиттовский подход подчёркивает экзистенциальную, решенческую природу суверенитета, его несводимость к нормативной системе и обнажает связь между правовым и политическим.

Г. Кельзен, напротив, в «Чистом учении о праве» рассматривал суверенитет как юридическое качество правопорядка, выражающееся в независимости одной нормативной системы от другой и в её способности замыкаться на собственную основную норму [4, c. 312–318]. В кельзенианской перспективе суверенитет полностью подлежит редукции к праву и не может быть осмыслен вне нормативной иерархии.

Современные доктрины зачастую отталкиваются от позиции С. Краснера, описавшего суверенитет как «организованное лицемерие»: государства декларируют принцип невмешательства, но систематически отступают от него, когда это диктуется интересами или асимметрией силы [5, p. 9–25]. Краснер аналитически выделил четыре типа суверенитета: внутренний (внутригосударственный контроль), интердепендентный (контроль трансграничных потоков), вестфальский (исключение внешних авторитетов) и международно-правовой (взаимное признание). Эта дифференциация позволяет фиксировать, что эрозия одного типа не равнозначна гибели суверенитета как такового.

В отечественной доктрине устойчиво воспроизводится трёхэлементная конструкция: верховенство, независимость и единство государственной власти. М. Н. Марченко определяет суверенитет как «верховенство, независимость и единство государственной власти, проявляющиеся в её исключительном праве самостоятельно решать свои внутренние и внешние дела» [6, c. 186]. И. Н. Барциц подчёркивает, что суверенитет — категория юридическая по форме и политическая по содержанию, и что в федеративных государствах суверенитетом обладает только Федерация, а не её субъекты [7, c. 17–24]. Ж. И. Овсепян рассматривает суверенитет как «естественное публичное право» нации на самоопределение и на формирование собственного правопорядка, выделяя несколько поколений научных представлений о нём [8, c. 14–18].

В российском конституционно-правовом дискурсе принято различать три формы суверенитета: государственный, народный и национальный. Это различение имеет не только академическое, но и нормативное значение, поскольку Конституция Российской Федерации оперирует ими в разных функциональных регистрах.

Государственный суверенитет характеризует государство как таковое: его верховенство во внутренних делах и независимость во внешних. Часть 1 ст. 4 Конституции Российской Федерации устанавливает, что «суверенитет Российской Федерации распространяется на всю её территорию», а ч. 2 фиксирует верховенство Конституции и федеральных законов на всей территории страны [9]. Конституционный Суд Российской Федерации в ряде решений последовательно проводил тезис о неделимости государственного суверенитета и невозможности его атрибуции субъектам Федерации.

Народный суверенитет означает, что носителем верховной власти является народ — политическое сообщество граждан. Часть 1 ст. 3 Конституции Российской Федерации закрепляет, что «носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является её многонациональный народ» [9]. С. А. Авакьян справедливо отмечает, что подлинное народовластие соединяет понятия «суверенитет» и «демократия» воедино, а формальное конституирование народа как источника власти не отменяет необходимости институционального обеспечения её осуществления через референдумы, выборы и иные формы прямой демократии [10, c. 12–18]. В. Е. Чиркин подчёркивает, что в современном государстве народный суверенитет реализуется через сложную систему публичной власти, не сводимой к традиционной триаде ветвей [11, c. 6–9].

Национальный суверенитет в узком смысле выражает право нации (народа в этнокультурном или политическом значении) на самоопределение. Конституция Российской Федерации непосредственно категорию «национальный суверенитет» не использует, однако ч. 3 ст. 5 Конституции говорит о «равноправии и самоопределении народов в Российской Федерации» [9]. Б. С. Эбзеев настаивает, что в российской конституционной модели национальный суверенитет реализуется в рамках государственного, а не вопреки ему: многонациональный народ России есть единый политический субъект, а право на самоопределение народов, его составляющих, не предполагает права на сецессию [12, c. 12–17].

Соотношение трёх форм суверенитета не является иерархическим в строгом смысле, однако теоретически справедливо констатировать, что государственный суверенитет служит юридическим инструментом реализации народного суверенитета, а национальный — его культурно-политическим основанием. Попытки противопоставить народный и государственный суверенитет (например, в сепаратистских доктринах 1990-х гг.) последовательно отвергались Конституционным Судом Российской Федерации.

Классическая вестфальская модель основывалась на четырёх предпосылках: территориальность, монополия легитимного насилия, формальное равенство государств и невмешательство во внутренние дела. Все четыре предпосылки оказались под давлением.

Во-первых, глобализация мировой экономики привела к тому, что значительная часть экономически значимых отношений выпала из-под национальной юрисдикции: транснациональные корпорации, мировые финансовые рынки, цифровые платформы оперируют в логике, мало совместимой с территориальностью. Д. Хелд констатирует, что современное государство утратило монопольное положение «контейнера власти» и вынуждено делить её с международными организациями, региональными интеграционными объединениями и негосударственными акторами [13, p. 99–140].

Во-вторых, развитие наднационального права, прежде всего права Европейского Союза, привело к юридическому феномену, при котором нормы, принятые наднациональным законодателем, получают прямое действие на территории государств-членов, а национальные суды обязаны не применять противоречащие им акты внутреннего права. Решение Суда Европейского Союза по делу «Van Gend en Loos» (1963) установило, что Сообщество «образует новый правопорядок международного права, в пользу которого государства ограничили — пусть и в ограниченных областях — свои суверенные права» [14]. Решение по делу «Costa v. ENEL» (1964) вывело принцип примата права Сообщества над национальным правом [15]. Лиссабонский договор 2007 г. закрепил эту конструкцию на уровне учредительного акта [16].

В-третьих, развитие международной защиты прав человека, в том числе через Европейский суд по правам человека (далее — ЕСПЧ), сделало внутреннюю компетенцию государства предметом внешнего юрисдикционного контроля. Доктрина «ответственности по защите», сформулированная в Докладе Международной комиссии по вопросам вмешательства и государственного суверенитета (ICISS) 2001 г. и закреплённая в пп. 138–139 Итогового документа Всемирного саммита ООН 2005 г. (резолюция ГА ООН A/RES/60/1), переопределила суверенитет как «ответственность» государства за защиту собственного населения от геноцида, военных преступлений, этнических чисток и преступлений против человечности [17; 18]. При недостаточности национальных мер и совершении массовых зверств международное сообщество вправе действовать через Совет Безопасности ООН в соответствии с главой VII Устава ООН [19].

В-четвёртых, цифровая трансформация поставила вопрос о территориальной локализации правоотношений в киберпространстве. Л. В. Терентьева показывает, что классические принципы юрисдикции — территориальный, персональный, защитный, универсальный — в киберпространстве конкурируют и пересекаются, создавая «положительные конфликты» юрисдикций между государствами [20, c. 54–63]. Е. О. Гаврилов справедливо отмечает, что цифровизация формирует «параллельную инфраструктуру власти», в которой ключевые решения принимаются не государствами, а владельцами цифровых платформ [21, c. 1–7].

В ответ на описанные вызовы в зарубежной доктрине были выдвинуты концепции, по-разному предлагающие переосмысление классической модели.

Концепция «делимого суверенитета» восходит к американской конституционной традиции и применительно к ЕС развита Н. Уокером в идее «позднего суверенитета»: в условиях многоуровневых правопорядков (multi-level constitutionalism) суверенитет не исчезает, а становится «плюральным» — существует одновременно у государств-членов и у самого Союза, реализуется через диалог высших судов, а не через жёсткую иерархию [22, p. 3–32]. М. Лафлин, напротив, предупреждает: всякое представление о «делёжке» суверенитета подменяет правовую конструкцию политическим компромиссом и в долгосрочной перспективе подрывает само понятие верховенства [23, p. 183–209].

Доктрина «ответственности по защите» (Responsibility to Protect, R2P) сместила акцент с прав суверена на его обязанности. Согласно докладу ICISS 2001 г., суверенитет влечёт первичную ответственность государства за защиту своего населения; в случае её невыполнения ответственность переходит к международному сообществу [17, p. xi–xiii]. Закрепление R2P в пп. 138–139 Итогового документа Всемирного саммита 2005 г. придало доктрине статус политически согласованной нормы, хотя она и не получила силы обычного международного права [18]. Опыт применения R2P (Ливия 2011 г., дискуссии по Сирии и Йемену) обнажил риск инструментализации доктрины великими державами; именно эта избирательность подтверждает наблюдение С. Краснера об «организованном лицемерии».

Концепция «постсуверенитета» (Ю. Хабермас, отчасти Дж. Коэн) исходит из того, что в условиях транснационализации проблем — климат, миграция, киберугрозы, пандемии — государства не способны самостоятельно обеспечить базовые общественные блага. Хабермас предлагает идею «постнациональной констелляции», в которой легитимность смещается на наднациональный и космополитический уровни, а внутригосударственная демократия дополняется демократией транснациональной [24, p. 58–112]. Дж. Коэн, развивая эту линию, защищает «дуалистический» подход: международное право не упраздняет суверенитет, но дополняет его конституционализмом, ограничивающим государственный произвол [25, p. 21–80].

Концепции «делимого суверенитета» и «постсуверенитета» отражают реальные процессы, но методологически уязвимы. Они смешивают суверенитет как формально-юридическое свойство государственной власти с эффективностью её осуществления. Государство, лишённое способности контролировать значительную часть процессов на своей территории, юридически остаётся суверенным, пока его правопорядок продолжает признавать за собой высшую нормативную силу. Иначе говоря, эрозия фактической компетенции не тождественна утрате юридического качества верховенства.

Конституция Российской Федерации 1993 г. содержит развёрнутую систему норм о суверенитете, образующую то, что в доктрине получило наименование «суверенного блока» Основного Закона. Ст. 3 закрепляет народный суверенитет, ст. 4 — государственный, ст. 5 учитывает национальное измерение через равноправие и самоопределение народов в России, ст. 67 фиксирует территориальное верховенство, ст. 79 устанавливает условия и пределы участия в межгосударственных объединениях [9].

Конституционная реформа 2020 г., оформленная Законом Российской Федерации о поправке к Конституции Российской Федерации от 14.03.2020 № 1-ФКЗ, существенно усилила суверенный блок. Часть 2.1 ст. 67 теперь прямо обязывает Российскую Федерацию обеспечивать защиту своего суверенитета и территориальной целостности и запрещает действия, направленные на отчуждение части территории, а также призывы к таким действиям [9]. Существенные изменения внесены в ст. 79: устанавливается, что «решения межгосударственных органов, принятые на основании положений международных договоров Российской Федерации в их истолковании, противоречащем Конституции Российской Федерации, не подлежат исполнению в Российской Федерации» [9]. Введённая ст. 67.1 в ч. 2 закрепляет историческую преемственность Российского государства, что в доктринальной перспективе истолковывается как нормативное закрепление конституционной идентичности.

Т. Я. Хабриева, отвечающая за научное сопровождение реформы, оценивает её как «поиск национальной идентичности» в координатах универсального и национального, при котором Россия не отказывается от международно-правовых обязательств, но утверждает примат собственной конституционной системы ценностей [26, c. 6–10]. Аналогичную оценку даёт В. Д. Зорькин, рассматривающий поправки как «дозревание» российского конституционализма и инструмент защиты «буквы и духа» Конституции от произвольных интерпретаций [27]. С другой стороны, А. А. Кондрашев и Н. А. Боброва указывают на риски превращения конституционных норм о суверенитете в политический инструмент, что требует особой осторожности в их применении [28, c. 17–22; 29, c. 5–9]. С. А. Авакьян критически отмечает, что часть поправок отражает не столько правовую необходимость, сколько политическую конъюнктуру, и нуждается в дополнительной концептуальной проработке [30, c. 31–38].

Б. С. Эбзеев формулирует «собирательный образ» поправок: они нормативно фиксируют исторически сложившиеся ценности российского общества и направлены на укрепление, а не на ослабление демократических начал [31, c. 7–14]. Системный анализ В. А. Кряжкова показывает, что реформа 2020 г. изменила баланс между ветвями власти и существенно расширила полномочия Конституционного Суда Российской Федерации, в том числе по проверке возможности исполнения решений межгосударственных органов [32, c. 18–22].

Цифровая трансформация породила новые формы реализации суверенной власти, нормативно оформленные в российском правопорядке Доктриной информационной безопасности Российской Федерации (Указ Президента Российской Федерации от 05.12.2016 № 646) и Стратегией национальной безопасности Российской Федерации (Указ Президента Российской Федерации от 02.07.2021 № 400) [33; 34]. Доктрина определяет информационную безопасность как состояние защищённости личности, общества и государства от внутренних и внешних информационных угроз; Стратегия закрепляет информационную безопасность среди национальных интересов и формулирует задачи обеспечения технологического и цифрового суверенитета.

Е. О. Гаврилов рассматривает цифровой суверенитет как «способность государства самостоятельно определять политику в цифровой сфере, контролировать цифровую инфраструктуру и обеспечивать её устойчивость к внешнему воздействию» [21, c. 3]. А. А. Ефремов выводит концепцию информационного суверенитета как комплексной правовой категории, охватывающей суверенитет данных, инфраструктурный, технологический и регуляторный аспекты [35, c. 218–224]. В. Д. Никишин обосновывает выделение «когнитивного суверенитета» как способности государства защитить ценностно-смысловое пространство нации от информационно-психологических операций, гибридных войн и манипулятивных технологий Web 3.0 [36, c. 145–150].

С точки зрения международного публичного права А. Я. Капустин указывает, что суверенитет государства распространяется на цифровую инфраструктуру, размещённую на его территории, что подтверждено Группой правительственных экспертов ООН по проблемам в сфере международной информационной безопасности и Резолюциями ГА ООН [37, c. 25–32]. Однако трансграничный характер цифровых сервисов и доминирование нескольких технологических корпораций (Google, Apple, Meta, Microsoft, Amazon) ставят вопрос о реальной способности государств реализовать заявленный суверенитет.

Цифровой суверенитет не образует самостоятельного типа суверенитета в строго юридическом смысле, а представляет собой проекцию государственного суверенитета на новую инфраструктурную среду. Его содержание раскрывается через три аспекта: юрисдикционный (право определять режим деятельности субъектов в национальном сегменте киберпространства), инфраструктурный (контроль над критической информационной инфраструктурой и оборотом данных) и нормативно-ценностный (защита информационного пространства как среды формирования общественного сознания).

Конституционный Суд Российской Федерации в последнее десятилетие сформировал устойчивую линию практики, направленную на защиту конституционного суверенитета при сохранении приверженности международным обязательствам. Постановление КС РФ от 14.07.2015 № 21-П разрешило коллизию между конституционными нормами и решениями ЕСПЧ: из ч. 1 ст. 4, ч. 1 ст. 15 и ст. 79 Конституции Российской Федерации следует, что «ни Конвенция о защите прав человека и основных свобод, ни основанные на ней правовые позиции Европейского Суда по правам человека не отменяют для российской правовой системы приоритет Конституции» и подлежат реализации «только при условии признания высшей юридической силы именно Конституции Российской Федерации» [38]. Конституционный Суд Российской Федерации оставил за собой полномочие признать невозможным исполнение решения межгосударственного органа, если такое исполнение противоречит конституционным основам.

Это полномочие было институционализировано Федеральным конституционным законом от 14.12.2015 № 7-ФКЗ, дополнившим ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» главой XIII.1 (ст. 104.1–104.4) [39]. Впервые оно применено в Постановлении КС РФ от 19.04.2016 № 12-П по делу о возможности исполнения решения ЕСПЧ от 04.07.2013 по делу «Анчугов и Гладков против России»: Конституционный Суд Российской Федерации признал неисполнимым требование о пересмотре нормы ч. 3 ст. 32 Конституции Российской Федерации, исключающей избирательное право осуждённых к лишению свободы [40].

Постановление КС РФ от 19.01.2017 № 1-П по делу о возможности исполнения решения ЕСПЧ от 31.07.2014 по делу «ОАО «НК» «ЮКОС» против России» развило эту позицию применительно к финансово-экономическим обязательствам: Конституционный Суд Российской Федерации признал, что выплата 1,87 млрд евро бывшим акционерам компании, систематически уклонявшейся от уплаты налогов, противоречит конституционным принципам равенства и справедливости в налоговых правоотношениях [41]. Обращает внимание выдержанная мера: Конституционный Суд Российской Федерации не отверг международное обязательство в принципе, но указал на конституционно приемлемый способ его обсуждения — добровольные выплаты за счёт вновь выявляемого имущества компании.

Заключение КС РФ от 16.03.2020 № 1-З о соответствии Конституции Российской Федерации положений Закона Российской Федерации о поправке от 14.03.2020 № 1-ФКЗ зафиксировало, что новая редакция ст. 79 «не предполагает отказа от исполнения международных договоров и основанных на них решений межгосударственных юрисдикционных органов», а направлена на выработку конституционно приемлемого способа их исполнения «при неуклонном обеспечении высшей юридической силы Конституции Российской Федерации в правовой системе» [42]. Тем самым Конституционный Суд Российской Федерации снял широко обсуждавшееся опасение о том, что конституционная реформа разрывает связь России с международным правопорядком.

Доктринальная оценка приведённой практики Конституционного Суда Российской Федерации неоднозначна. Н. С. Бондарь рассматривает её как зрелую форму судебного конституционализма, реализующего «конституционные ценности» в условиях множественности правопорядков [43, c. 312–325]. В. Д. Зорькин подчёркивает, что речь идёт не о противопоставлении национального и международного права, а о выработке диалогической модели, при которой высшие национальные суды и международные судебные инстанции уточняют пределы взаимной компетенции [44, c. 210–224]. Критическая позиция, представленная в работах ряда авторов, фиксирует риск ослабления механизмов международной защиты прав человека; вместе с тем после прекращения членства России в Совете Европы в 2022 г. эта дискуссия в значительной мере утратила прежнюю остроту.

В Европейском Союзе вопрос о суверенитете остаётся теоретически открытым. Решения Суда Европейского Союза по делам «Van Gend en Loos» (1963) и «Costa v. ENEL» (1964) вывели доктрину автономного правопорядка и примата права Союза [14; 15], однако высшие суды государств-членов — прежде всего Федеральный конституционный суд ФРГ в решениях «Solange», «Maastricht», «Lissabon» и «PSPP» (2020 г.) — последовательно отстаивают доктрину «конституционной идентичности», задающую пределы передачи суверенных полномочий ЕС. Н. Уокер описывает эту конструкцию как «поздний суверенитет» — состояние, при котором суверенитет одновременно утверждается и фрагментируется, а высшие суды ведут «межуровневый диалог» [22, p. 3–10].

В США суверенитет традиционно трактуется в логике «двойного» (federal–state) и «народного» (popular) измерений. В международных отношениях США исповедуют принцип строгого суверенного иммунитета и инструментально относятся к универсальной юрисдикции международных судов: США не ратифицировали Римский статут МУС, не присоединились к ряду ключевых международных конвенций. С. Краснер показывает, что американская внешняя политика последовательно реализует «вестфальский» суверенитет для себя и активно практикует селективное вмешательство в отношении других государств — паттерн, который автор и обозначает как «организованное лицемерие» [5, p. 220–238].

Китайская Народная Республика придерживается жёстко вестфальской трактовки суверенитета. Конституция КНР 1982 г. (с поправками 2018 г.) и официальная доктрина «пяти принципов мирного сосуществования» подчёркивают принцип невмешательства, территориальную целостность и независимость. Вместе с тем китайская практика международного экономического и инвестиционного сотрудничества (инициатива «Пояс и путь») фактически сопровождается формированием новых форм наднациональной координации. В сфере цифрового суверенитета КНР демонстрирует наиболее последовательную модель — национальный сегмент сети Интернет, требования о хранении данных на территории страны, контроль над иностранными технологическими компаниями.

Сравнительный анализ показывает, что во всех трёх правопорядках суверенитет сохраняет статус центральной политико-правовой категории, но реализуется в разных институциональных формах: «многоуровневой» (ЕС), «двойственно-внешней» (США), «вестфальской» (КНР). Российская модель тяготеет к синтезу: восприятию международно-правовых обязательств при безусловной защите конституционной идентичности.

Проведённое исследование позволяет сформулировать ряд аналитических выводов.

Во-первых, тезис о «закате» суверенитета не выдерживает строгой юридической проверки. Эрозии подверглись отдельные исторические формы реализации суверенной власти (вестфальская монополия, абсолютная территориальность, неподотчётность перед международными инстанциями), но не сама категория. Суверенитет сохраняет валидность как формально-юридическое свойство государственной власти, выражающееся в верховенстве Конституции, нормативной самозамкнутости правопорядка и способности государства принимать окончательные решения в сфере основ конституционного строя.

Во-вторых, современный суверенитет более точно описывается не как монолитная, а как многоуровневая правовая конструкция, в которой ядро (верховенство, независимость, единство) сочетается с дифференцированным набором функциональных проекций — экономических, информационных, цифровых, культурных. Концепции «делимого» и «постсуверенитета» фиксируют реальные процессы, но при буквальном их прочтении ведут к смешению юридического качества и фактической эффективности; авторская позиция состоит в признании сохраняющейся неделимости юридической природы суверенитета при допустимости делегирования отдельных полномочий.

В-третьих, доктрина «ответственности по защите» (R2P) представляет собой важный нормативный сдвиг, переводящий акцент с привилегий суверена на его обязанности; вместе с тем избирательность её применения и риск инструментализации делают необходимым строгое привязывание R2P к процедуре Совета Безопасности ООН и недопустимым её использование для одностороннего вмешательства.

В-четвёртых, конституционная реформа 2020 г. в Российской Федерации не упраздняет международно-правовые обязательства государства, а формирует юридический механизм согласования национального и международного правопорядков на основе верховенства Конституции. Практика Конституционного Суда Российской Федерации (Постановления № 21-П, № 12-П, № 1-П, Заключение № 1-З) демонстрирует выверенный подход, сочетающий приверженность принципу pacta sunt servanda с защитой конституционной