ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ В РАБОТЕ КОРПОРАТИВНОГО ЮРИСТА ПО ДЕЛАМ О ЗАТОНУВШЕМ ИМУЩЕСТВЕ И ПРЕДЕЛЫ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Искусственный интеллект за несколько лет превратился из факультативного цифрового сервиса в устойчивый инструмент юридической работы. Для корпоративного юриста это означает не только ускорение поиска и обработки данных, но и появление новых рисков: фактической ошибки, ложной уверенности в корректности ответа, неверной правовой квалификации и утраты контроля над режимом конфиденциальности клиентской информации. В делах о затонувшем имуществе эта проблема проявляется особенно остро, поскольку здесь правовой анализ соединяется с техническими актами обследования, страховой документацией, международными морскими правилами и нередко многоязычными материалами.

Именно поэтому центральный вопрос состоит не в допустимости использования Legal AI как такового, а в пределах его профессионально ответственного применения. Для корпоративного юриста такие системы действительно полезны: они помогают сортировать документы, извлекать реквизиты, сопоставлять редакции, строить хронологию событий и ускорять подготовку рабочих черновиков. Однако сама природа юридической профессии исключает перенос на программу собственного профессионального усмотрения, поскольку итоговый вывод о фактах, доказательствах и правовой квалификации остается за человеком^[1].

Начнем с того, что российское законодательство пока не содержит специального комплексного режима применения искусственного интеллекта именно в юридической практике. Нормативная рамка складывается из общих актов о развитии ИИ, норм о персональных данных и общих требований к профессиональному поведению юриста. Поэтому допустимость использования ИИ выводится не из особого статуса технологии, а из обязанностей лица, которое к ней обращается: действовать квалифицированно, добросовестно и не включать в юридически значимый документ непроверенные сведения, ведь такой подход особенно важен в спорах о затонувшем имуществе.

Так, глава VII Кодекса торгового мореплавания Российской Федерации[2] и положения Найробийской конвенции 2007 г. предполагают работу одновременно с вопросами принадлежности имущества, местонахождения объекта, состава груза, степени опасности для мореплавания и окружающей среды, а также с определением лиц, несущих расходы по выявлению, маркировке и удалению wreck[3]. Даже на уровне фактической стороны дела ошибка способна повлиять и на процессуальную позицию, и на имущественные последствия спора.

При этом отметим, что в делах о затонувшем имуществе ИИ применим прежде всего для сопоставления судовых реестров, аварийных донесений, координатных данных, страховых материалов и документов об удалении объекта, поскольку глава VII КТМ РФ связывает юридические последствия не с абстрактным фактом аварии, а с сообщением о затонувшем имуществе, сроками удаления, публичным перечнем таких объектов и возможной утратой права собственности при бездействии владельца по ст. 108, 109, 111, 113 КТМ РФ[4].

Для корпоративного юриста это не снимает обязанности проверки, так как, по точному выводу Е. А. Березиной, системы ИИ «выступают лишь как средство повышения эффективности деятельности юриста, но не заменяют его». В то же время Н. В. Архиереев обоснованно указывает, что «к квалификации и профессиональным навыкам [юриста] в новых условиях предъявляются новые требования», а потому некритическое использование модели при анализе многоязычных морских документов противоречит стандарту профессиональной компетентности[5].

Так, передача в публичные ИИ-сервисы сведений о бенефициарах, экипаже, маршруте и страховом покрытии требует соблюдения ст. 12 Федерального закона № 152-ФЗ о трансграничной передаче персональных данных, тогда как Указ № 490 прямо требует защиты персональных данных и разграничения ответственности разработчиков и пользователей ИИ. Соответственно, ошибка модели, перенесённая в юридически значимый документ, должна квалифицироваться как собственная ошибка юриста, поскольку в российском праве специального освобождения пользователя ИИ от профессиональной ответственности не установлено.

На сегодняшний день даже Федеральная палата адвокатов РФ в 2025 г. признала применение нейросетей приоритетным направлением. Так, С.В. Шаранов констатирует: «в настоящее время отсутствует какое-либо правовое или корпоративное регулирование в отношении применения адвокатами технологий искусственного интеллекта»[6]. Из принципа человеческого участия, который В. В. Архипов, В. Б. Наумов и К. М. Смирнова связывают с пределами принятия юридически значимых решений, вытекает обязанность корпоративного юридического департамента закрепить локальный регламент работы с ИИ: перечень разрешённых систем, запрет на загрузку неанонимизированных материалов спора, обязательную сверку ссылок на судебную практику и нормативные акты, а также двуступенчатое визирование процессуальных документов человеком[7]. Соответствующая модель соответствует российскому подходу, который, в свою очередь, Е. А. Маслова, Н. А. Самойловская, Е. Д. Сорокова и А. Д. Чеков характеризуют как сохранение приоритета «доверенного ИИ» и «человекоцентричности»[8].

При этом ч. 1–3 ст. 16 и ст. 18 Федерального закона «О персональных данных» требуют надлежащего основания для автоматизированного решения и локализации данных, поэтому внутренний акт должен разграничивать закрытые контуры обработки и внешние сервисы. В то же время для дел о затонувшем имуществе необходимо обязательное журналирование промптов, версий ответа и перечня источников. Исходя из этого, принцип De lege ferenda («с точки зрения желательного (необходимого) закона»)[9] оправдано законодательно закрепить как обязанность раскрывать существенное использование ИИ при подготовке процессуальных документов и прямо возложить на подписанта документа обязанность полной проверки фактов, цитат и правовых ссылок до их включения в процессуальную позицию.

Исходя из проведенного анализа, становится возможным установить, что ИИ в корпоративной практике по делам о затонувшем имуществе допустим, как средство ускоренной обработки массива документов, сопоставления редакций, первичного поиска норм и подготовки черновой аргументации, но не как автономный субъект юридической оценки, поскольку пределы юридически значимых решений по-прежнему определяются требованием человеческого участия. Российская модель регулирования уже строится на сочетании нормотворчества и этического императива при сохранении человекоцентричности, поэтому, по нашему мнению, дальнейшее развитие должно идти через обязательные корпоративные политики использования ИИ, проверку источников, защиту персональных данных и процессуальную прозрачность применения таких систем. Ведь ошибка модели в этом контексте трансформируется в профессиональный риск юриста и работодателя, если результат не был проверен до включения в документ или управленческое решение.