ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ КОРПОРАЦИИ НА ЗАТОНУВШЕЕ МОРСКОЕ СУДНО В СИСТЕМЕ КОРПОРАТИВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ИМУЩЕСТВОМ

Реформа главы VII Кодекса торгового мореплавания Российской Федерации заметно изменила юридический взгляд на затонувшее морское судно, принадлежащее корпорации. Если ранее в центре внимания в основном находились вопросы подъема имущества и общей обязанности судовладельца не допускать вреда морской среде, то теперь правовой режим построен значительно жестче: бездействие собственника может привести не только к публично-правовым санкциям, но и к прекращению права собственности на сам актив[1]. В этом смысле затонувшее судно уже нельзя рассматривать как частный морской инцидент, поскольку для корпорации оно становится тестом на способность системы управления имуществом быстро переводить хозяйственную проблему в юридически выверенное управленческое решение.

Сама природа такого имущества двойственна. С одной стороны, морское судно входит в имущественную основу деятельности юридического лица, учитывается в его активах, используется для извлечения прибыли и потому подчиняется общим правилам о праве собственности, органах корпорации и пределах их компетенции. С другой стороны, после затопления тот же объект начинает существовать в специальном режиме, где на первый план выходят безопасность мореплавания, охрана окружающей среды и властные полномочия капитана морского порта[2]. Не случайно В. Н. Коваль, анализируя реформированное законодательство, констатирует, что формально право собственности на затонувшее имущество по-прежнему закреплено за судовладельцем, однако законодатель установил механизм его прекращения в ст. 113 КТМ РФ, указывая на неудачность действующей формулировки[3]. После реформы 2021 года это положение нельзя понимать как гарантию неизменности имущественного статуса: законодатель связал сохранение права с активным и своевременным поведением самого владельца.

Отсюда вытекает и корпоративно-правовой аспект проблемы. В современной литературе корпоративное управление обоснованно рассматривается не как совокупность формальностей, а как система распределения полномочий, ответственности и контроля над имущественными ресурсами организации. Так, О. М. Алиев и З. Р. Джабраилов отмечают, что корпоративное управление включает определение судьбы бизнеса, выбор исполнительного органа и реализацию прав и обязанностей корпорации через выстроенную систему органов, в которой совет директоров определяет политику и стратегию, а исполнительный орган совершает конкретные операции и представляет организацию во внешних отношениях[4]. Применительно к затонувшему судну это означает, что вопрос о его удалении не должен сводиться к техническому поручению отдельному подразделению: в действительности речь идет о реализации компетенции органов корпорации в отношении высокорискового актива, способного повлечь для общества значительные убытки, административные санкции и утрату имущества.

Именно поэтому после затопления судна ключевое значение приобретает не только наличие формального титула собственника, но и качество внутрикорпоративной координации. Совет директоров или иной стратегический орган должен оценить, создает ли затонувшее имущество угрозу морской среде, безопасности мореплавания либо деятельности порта, каковы предполагаемые расходы на проектирование и удаление, существует ли страховое покрытие и требуется ли резервное финансирование. Исполнительный орган, в свою очередь, обязан своевременно исполнить публичные обязанности: направить необходимые извещения, организовать подготовку документации, взаимодействие с контролирующими и портовыми органами, а также с подрядчиками, способными выполнить удаление имущества. В ином случае корпоративная несогласованность быстро трансформируется в нарушение специального морского режима.

В этой части показательной является судебная практика, подтверждающая, что для правоприменителя приоритетным становится не субъективное отношение собственника к судьбе актива, а объективное соблюдение процедур, установленных КТМ РФ[5]. В постановлении Арбитражного суда Дальневосточного округа от 14.03.2024 по делу № А51-18693/2022 суд признал законным распоряжение капитана морского порта, возлагавшее на собственника затонувшего имущества обязанность разработать документацию и начать удаление плавдока в установленные сроки. Суд прямо исходил из того, что длительное нахождение объекта в затопленном состоянии и угроза причинения вреда морской среде создают достаточные основания для применения ст. 76, ст. 109–110, ч. 1 и ч. 4 ст. 112 КТМ РФ, а при нарушении сроков — и ст. 113 КТМ РФ, предусматривающей прекращение права собственности, а корпоративное бездействие не может нейтрализовать обязанность собственника действовать активно и добросовестно[6]. Тем самым судебная практика фактически подтверждает: корпоративное управление затонувшим имуществом оценивается не по внутренним оправданиям менеджмента, а по способности юридического лица своевременно исполнить публично возложенную на него обязанность.

Еще более значимым последствием выступает сочетание имущественных и административных рисков. По состоянию на 2026 г. КоАП РФ уже содержит специальные составы, адресованные именно нарушению обязанностей, связанных с затонувшим имуществом: речь идет как о несоблюдении сроков сообщения, разработки документации и начала удаления, так и о нарушении условий удаления, предусмотренных согласованной документацией.[7] Однако административный штраф в подобных делах оказывается лишь внешним выражением более серьезной проблемы. Если собственник не представляет документацию или не осуществляет удаление в установленные сроки, законодатель связывает такое поведение с утратой права собственности на затонувшее судно. Следовательно, корпоративная ошибка в управлении аварийным активом способна разрушить саму вещно-правовую связь между обществом и принадлежащим ему имуществом, а значит, затронуть чистые активы, баланс и интересы участников корпорации.

Современные исследования корпоративного управления позволяют увидеть, что подобный результат не является случайностью. Х. П. Харчилава справедливо связывает эффективное корпоративное управление с прозрачностью, подотчетностью и справедливым распределением ограниченных ресурсов организации[8], а А. В. Чешин, Л. А. Спектор, М. А. Поркашян, А. А. Борисова и Е. Г. Петренко акцентируют внимание на необходимости ясного распределения полномочий и ответственности органов управления, особенно когда речь идет о финансовой прозрачности и контроле за действиями должностных лиц[9]. На материале затонувшего судна эти выводы приобретают прикладной смысл: чем хуже распределена внутренняя компетенция, тем выше вероятность, что компания пропустит ключевые сроки, не обеспечит финансирование и в конечном счете утратит имущество вследствие собственных организационных дефектов.

При этом в российской модели до сих пор заметен перекос в сторону внешнего публичного принуждения при недостаточной проработке внутренних корпоративных механизмов. Закон достаточно подробно описывает поведение капитана морского порта и подтверждение невозможности удаления затонувшего имущества, но почти не отвечает на вопрос, как сама корпорация должна заранее готовиться к подобному риску на уровне внутренних документов, бюджетирования и страховой политики[10]. В этой связи заслуживает внимания вывод А. Р. Степановой о том, что действующее регулирование в смежных сферах демонстрирует законодательные пробелы и требует доработки, поскольку затонувшее судно не всегда адекватно вписывается в существующие правовые конструкции имущественного оборота и управления инфраструктурными объектами.[11] С корпоративно-правовой точки зрения этот пробел выражается в отсутствии прямого требования формировать резервный механизм покрытия расходов на удаление затонувшего имущества либо закреплять в уставных документах специальную процедуру принятия экстренных имущественных решений.

Не менее важен и сравнительно-правовой аспект. Международная практика показывает, что проблема затонувшего судна выходит за рамки национального вопроса о собственнике и затрагивает юрисдикцию государства места нахождения объекта, экологическую безопасность и страховое обеспечение расходов по его удалению. Найробийская конвенция об удалении затонувших судов 2007 года, которую Россия до сих пор не ратифицировала, предусматривает обязательное страховое обеспечение расходов на удаление и прямые требования к зарегистрированному собственнику, что подтверждает: эффективное управление затонувшим имуществом должно строиться не только на механизме последующего реагирования, но и на предварительной корпоративной готовности к аварийному сценарию, включая страхование, финансовое резервирование и заранее определённый порядок взаимодействия между органами управления[12]. Для российского права этот вывод особенно важен потому, что он подтверждает: эффективное управление затонувшим имуществом должно строиться не только на механизме последующего реагирования, но и на предварительной корпоративной готовности к аварийному сценарию, включая страхование, финансовое резервирование и заранее определенный порядок взаимодействия между органами управления.

Таким образом, право собственности корпорации на затонувшее морское судно в действующей модели нельзя понимать как статичное вещное право, сохраняющееся независимо от качества поведения собственника. Напротив, после реформы КТМ РФ оно стало функционально зависимым от того, насколько быстро и добросовестно корпорация переводит статус собственника в статус обязанного лица. Именно поэтому совершенствование законодательства должно идти в двух связанных направлениях: во-первых, через дальнейшую конкретизацию морско-правовых процедур удаления и ответственности; во-вторых, через развитие корпоративно-правовых механизмов управления аварийными активами. Представляется обоснованным закрепить в корпоративных документах судовладельческих организаций обязанность формировать резервное финансирование работ по удалению затонувшего имущества, а для случаев реорганизации предусмотреть в статье 113 КТМ РФ специальный переходный период, позволяющий правопреемнику принять на себя соответствующие обязанности без автоматической утраты имущественного титула. Лишь при таком подходе затонувшее судно будет рассматриваться не как внезапно выпавший из корпоративной сферы объект, а как особый актив, управление которым требует одновременно эффективной внутренней организации и строгого соблюдения публично-правового режима.