РАЗВИТИЕ УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ВОВЛЕЧЕНИЕ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ В ПРЕСТУПНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ: ИСТОРИКО-ПРАВОВОЙ АНАЛИЗ

Актуальность темы исследования обусловлена устойчивой тенденцией к использованию несовершеннолетних в качестве исполнителей, пособников или объектов криминального влияния со стороны взрослых лиц. В условиях цифровой трансформации, распространения новых психоактивных веществ и роста экстремистских проявлений в подростковой среде вопросы уголовно-правовой охраны детства приобретают стратегическое значение. Как справедливо отмечается в доктрине, историко-правовой анализ позволяет отследить эволюцию конкретных норм, оценить эффективность их применения в различные периоды и выявить те законодательные решения, которые могут лечь в основу современных реформ. При этом, несмотря на длительную историю развития отечественного законодательства, институт ответственности за вовлечение несовершеннолетних продолжает сталкиваться с коллизиями в правоприменительной практике, размытостью понятийного аппарата и пробелами в квалификации.

Степень научной разработанности проблемы характеризуется наличием значительного массива исследований, посвящённых как историческому генезису соответствующих норм, так и догматическому анализу современных составов преступлений. Отдельные аспекты исторического развития института рассматривались в трудах Д.В. Павлова, Ю.В. Сокол и Д.А. Рушанян, которые проследили путь от первых запретов в дореволюционный период до систематизации норм в УК РСФСР 1960 г. и УК РФ 1996 г. Вместе с тем в науке остаётся дискуссионным вопрос о преемственности исторических правовых конструкций и их адаптации к вызовам XXI века, включая проблемы разграничения вовлечения и подстрекательства, квалификации дистанционного воздействия и применения мер воспитательного характера.

Объектом исследования выступают общественные отношения, складывающиеся в сфере уголовно-правовой охраны нормального физического, психического и нравственного развития несовершеннолетних от противоправного вовлечения со стороны взрослых лиц. Предмет исследования — историко-правовая эволюция норм отечественного уголовного законодательства, предусматривающих ответственность за вовлечение несовершеннолетних в совершение преступлений и антиобщественных действий, а также доктринальное толкование и судебная практика их применения.

Историко-правовой анализ свидетельствует о том, что именно XIX век следует считать отправной точкой в становлении самостоятельного института уголовной ответственности за вовлечение несовершеннолетних в преступную и антиобщественную деятельность. До этого периода отечественное право исходило из принципа абсолютной родительской власти, при которой ребёнок рассматривался не как самостоятельный объект правовой охраны, а как объект власти главы семьи [18, с. 14]. Качественный перелом произошёл в эпоху кодификации законодательства, когда государство осознало необходимость ограничения семейного деспотизма в целях укрепления общественного порядка и защиты нравственного становления подрастающего поколения [22].

Первым актом, закрепившим прямую уголовную ответственность взрослых за вовлечение несовершеннолетних в противоправную деятельность, стало Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. Законодатель впервые вывел нормы о защите детей из сферы исключительно семейных отношений в публично-правовое поле, поместив их в раздел XI «О преступлениях против прав семейственных». Согласно ст. 2079 и 2093 Уложения, родители и опекуны, которые «чрез употребление во зло своей власти, или посредством преступных внушений и обольщений, вовлекли умышленно в какое-либо преступление» подопечных, подлежали высшей мере наказания за соответствующее преступление, даже если сами непосредственно в нём не участвовали [22, 24]. Аналогичная ответственность предусматривалась за сводничество детей (ст. 1296, 1298) и умышленное развращение нравственности (ст. 993, 998 в альтернативных редакциях Уложения) [18]. Как отмечал дореволюционный правовед А. Лохвицкий, такое ограничение родительского произвола обусловливалось не только нравственными началами, но и государственным интересом, поскольку «самодержавие родителей парализовало самодержавие верховной власти и закона» [18]. Тем не менее термин «вовлечение» в законе не раскрывался, а составы носили казуистичный характер, охватывая преимущественно половую распущенность и прямое соучастие в преступлениях.

Дальнейшее развитие института получило в Уставе о наказаниях, налагаемых мировыми судьями 1864 г. Законодатель расширил круг охраняемых интересов, включив в него здоровье и социальную адаптацию несовершеннолетних. Статья 51 Устава устанавливала ответственность родителей и лиц, имеющих попечение над детьми, за допущение их к нищенствованию, при усилении наказания, если попрошайничество превращалось в ремесло [18]. В редакции 1906 г. Устав был дополнен нормами, запрещающими допущение малолетних к распитию крепких напитков в трактирных заведениях (ст. 51.10) и продажу алкоголя несовершеннолетним прислугой (ст. 51.14) [18]. Важным шагом стала ст. 144.1, которая, хотя и не оперировала понятием «вовлечение», устанавливала ответственность за оставление несовершеннолетних без надлежащего надзора, если это повлекло совершение ими преступления, что косвенно признавало детерминированную связь безнадзорности и криминализации подростков [18].

Вершиной дореволюционного развития рассматриваемого института стало Уголовное уложение 1903 г., которое, несмотря на частичное введение в действие, заложило наиболее прогрессивные уголовно-правовые конструкции. Законодатель впервые осуществил чёткую возрастную градацию: дети (до 14 лет), малолетние (14–16 лет) и несовершеннолетние (16–21 год) [18]. Статья 420 уложения прямо криминализировала обращение лиц, не достигших 17 лет, к нищенству или безнравственным занятиям, а также их отдачу для этих целей, возлагая ответственность на родителей, опекунов, попечителей и иных надзирающих лиц [18, 24]. Статья 423 предусматривала ответственность за оставление без надзора малолетних или иных поднадзорных лиц, повлёкшее совершение ими преступления, а ст. 508 — за покушение принудить несовершеннолетнего к тяжкому преступлению посредством насилия, угрозы или злоупотребления властью [24]. В данном акте впервые прослеживается системный подход: законодатель не только запрещал прямое вовлечение, но и криминализировал создание условий, способствующих девиантному поведению подростков.

Подводя итоги дореволюционному этапу, можно констатировать, что в период XIX — начала XX вв. произошло качественное преображение уголовно-правовой охраны несовершеннолетних. От фрагментарных запретов и приоритета сословно-семейных интересов право перешло к формированию самостоятельного правового института, ориентированного на защиту физического и нравственного развития ребёнка. Несмотря на отсутствие единого легального определения «вовлечения», казуистичность норм и ориентацию на охрану общественного порядка больше, чем личности ребёнка, законодательные акты 1845, 1864 и 1903 гг. создали устойчивую доктринальную и нормативную базу, определив вектор последующего развития отечественного уголовного законодательства в ювенальной сфере [22, 24].

Советский этап в истории отечественного уголовного права характеризуется кардинальной сменой идеологических и правовых парадигм в сфере охраны детства. В отличие от дореволюционной модели, балансирующей между абсолютной родительской властью и государственным попечительством, раннесоветское право исходило из доктрины приоритета общественных интересов и коллективной ответственности за формирование нового общества [20, с. 15; 24, с. 13]. В период с 1917 по 1959 гг. институт ответственности за вовлечение несовершеннолетних прошёл сложный путь от революционного декриминализирующего эксперимента к жёсткой уголовной криминализации взрослого криминального влияния, что нашло своё отражение в эволюции нормативных актов, правоприменительной практики и научной доктрины.

В первые годы после Октябрьской революции советское государство отказалось от традиционных карательных мер в отношении несовершеннолетних, провозгласив курс на защиту прав ребёнка как социальную обязанность государства. Декрет СНК РСФСР от 14 января 1918 г. «О комиссиях для несовершеннолетних» и Декрет от 4 марта 1920 г. «О делах несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных действиях» упразднили суды и тюремное заключение для лиц до 18 лет [19, с. 13; 26, с. 76]. Дела передавались в комиссии по делам несовершеннолетних, которые в более чем 90 % случаев применяли меры медико-педагогического воздействия: передачу под надзор родственников, помещение в лечебно-воспитательные учреждения, трудовое устройство [24, с. 13].

Идеологическое обоснование такого подхода заключалось в признании преступности несовершеннолетних продуктом «социальных пережитков капитализма», а не результатом целенаправленного криминального влияния. Соответственно, акцент делался не на наказании взрослых, а на устранении социальных причин беспризорности и девиантного поведения [20, с. 15]. При этом законодатель сохранил механизм привлечения взрослых к ответственности: Инструкция комиссиям по делам несовершеннолетних (1920 г.) обязывала их при выявлении признаков участия взрослых лиц передавать материалы в суд или следственные органы. Под такое участие подпадали подстрекательство, склонение, соучастие, попустительство, а также эксплуатация труда, сводничество и понуждение к проституции [20, с. 15; 24, с. 13].

Однако в первых кодифицированных актах советского уголовного права — УК РСФСР 1922 г. и УК РСФСР 1926 г. — самостоятельный состав преступления за вовлечение несовершеннолетних отсутствовал. На практике подобные деяния квалифицировались по общим правилам института соучастия, что порождало значительные трудности в разграничении взрослого организатора и рядового пособника, а также в доказывании прямого умысла на криминализацию подростка [19, с. 14; 26, с. 76]. Единственным исключением стала ст. 171 УК РСФСР 1922 г., устанавливающая усиленную ответственность за вовлечение несовершеннолетних в проституцию, что отражало озабоченность государства моральным состоянием молодёжи в условиях нэпа [20, с. 16].

Ситуация осложнилась после Постановления ВЦИК и СНК от 30 октября 1929 г., которое изменило редакцию ст. 12 УК РСФСР, установив, что дела о несовершеннолетних до 16 лет передаче в суд не подлежат [24, с. 15]. В условиях массового голода, коллективизации и роста уличной беспризорности непривлечение подростков к уголовной ответственности привело к тому, что взрослые лица стали активно использовать их для совершения краж, спекуляции и попрошайничества, рассчитывая на безнаказанность. Комиссионная система оказалась неэффективной в условиях масштабного социального кризиса, что неизбежно потребовало пересмотра государственной стратегии [19, с. 14].

Качественный перелом в уголовно-правовом регулировании произошёл 7 апреля 1935 г., когда ЦИК и СНК СССР приняли Постановление «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних». Данный акт стал переломным в истории института, поскольку впервые ввёл строгую уголовную ответственность взрослых за вовлечение как самостоятельное деяние, отойдя от логики соучастия. В соответствии с п. 2 Постановления, лица, уличённые в подстрекательстве или привлечении несовершеннолетних к участию в преступлениях, а также в понуждении их к занятию спекуляцией, проституцией, нищенством и т. п., подлежали тюремному заключению на срок не менее 5 лет [20, с. 15; 26, с. 77].

Данная норма без существенных изменений была инкорпорирована в УК РСФСР 1926 г. в виде ст. 73.2, которая окончательно признала взрослое криминальное влияние особым объектом уголовно-правовой охраны [19, с. 14; 24, с. 15]. Введение императивного минимального срока (5 лет) свидетельствовало о смене государственной парадигмы: от профилактически-воспитательного подхода право перешло к жёсткой репрессивной политике, направленной на ликвидацию организованного использования подростков в криминальных целях. Как отмечают исследователи, такая мера была обусловлена не только ростом подростковой преступности, но и необходимостью восстановления общественного порядка в условиях форсированной индустриализации [24, с. 15].

В период Великой Отечественной войны и послевоенного восстановления государство ужесточило контроль за взрослыми организаторами подростковой преступности. Постановлением СНК СССР от 15 июня 1943 г. № 659 «Об усилении мер борьбы с детской беспризорностью, безнадзорностью и хулиганством» акцент сместился на выявление и пресечение деятельности взрослых лиц, провоцирующих несовершеннолетних на диверсии, кражи государственного имущества, хулиганство и другие антиобщественные проявления [24, с. 15; 26, с. 77]. В 1940-е гг. также усилилась ответственность за эксплуатацию детского труда и вовлечение в попрошайничество, что отражало общую тенденцию к укреплению трудовой дисциплины и социальной стабильности в кризисные периоды. При этом правоприменительная практика исходила из того, что вовлечение предполагает активные действия (уговоры, обещания, угрозы, обман), а простое бездействие или попустительство не охватывалось данной нормой [20, с. 16].

В послевоенный период произошло постепенное смягчение исключительно репрессивного курса и смещение акцента на систематизацию уголовно-правовых норм. В Основах уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, принятых Верховным Советом СССР в 1958 г., подстрекательство несовершеннолетних к совершению преступлений или привлечение их к участию в преступлении было отнесено к обстоятельствам, отягчающим ответственность (п. 6 ст. 34) [26, с. 77]. Данное положение было воспроизведено в ст. 39 УК РСФСР 1960 г. и подготовило почву для консолидации разрозненных норм в едином кодифицированном акте.

Важную роль в формировании единообразной правоприменительной практики сыграли первые разъяснения высших судебных инстанций. Суды стали чётче разграничивать вовлечение и соучастие: если подстрекательство требовало формирования конкретного умысла на определённое преступление, то вовлечение носило более широкий характер, охватывая создание криминальной мотивации или систематическое воздействие без детализации способа исполнения [19, с. 22]. При этом судебная практика придерживалась позиции, согласно которой вовлечение является самостоятельным составом преступления, не требующим обязательного соучастия в последующем деянии несовершеннолетнего. Это позволяло привлекать к ответственности взрослых лиц даже в случаях, когда подросток отказывался от совершения преступления или не достигал возраста уголовной ответственности [20, с. 16; 24, с. 15].

Подводя итоги раннему советскому этапу (1917–1959 гг.), можно констатировать, что именно в этот период институт ответственности за вовлечение несовершеннолетних прошёл путь от фрагментарных административно-воспитательных мер до чётко структурированной уголовно-правовой нормы. Несмотря на первоначальный акцент на медико-педагогическом воздействии, государство быстро перешло к жёсткой криминализации взрослого криминального влияния, создав устойчивую законодательную базу, которая впоследствии стала фундаментом для ст. 150 и 151 действующего УК РФ. Советский опыт продемонстрировал, что эффективная защита несовершеннолетних невозможна без системного учёта как криминальных, так и антиобщественных форм вовлечения, что нашло своё дальнейшее развитие в период кодификации 1960-х гг.

Принятие Уголовного кодекса РСФСР 1960 г. ознаменовало переход от разрозненных декретных и постановленческих норм к системной кодификации уголовного законодательства. Законодатель объединил ранее фрагментарно регулировавшиеся составы в единой ст. 210 УК РСФСР «Вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность», которая стала базовой нормой института вплоть до 1996 г. [19, 24]. В отличие от предшествующих актов, ст. 210 впервые в советской истории комплексно охватила не только прямое вовлечение в преступления, но и широкий спектр антиобщественных деяний: пьянство, занятие попрошайничеством, проституцией, азартными играми, а также использование несовершеннолетних для целей паразитического существования [20, 24]. Такой подход отражал расширительное понимание угроз нормальному развитию подрастающего поколения: законодатель признал, что девиантное поведение, даже не достигшее уровня уголовно наказуемого деяния, создаёт благоприятную почву для последующей криминализации подростка [26].

В последующие десятилетия норма претерпела существенные изменения, отражающие реакцию государства на новые социальные вызовы. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 3 июля 1965 г. и от 15 июля 1974 г. редакция ст. 210 была уточнена, а в 1972 г. статья дополнена ч. 2, установившей специальную ответственность за доведение несовершеннолетнего до состояния опьянения лицом, находящимся с ним в служебной или иной зависимости [20, 24]. В 1987 г. уголовный закон был расширен за счёт введения ст. 210.1 УК РСФСР, которая криминализировала вовлечение несовершеннолетних в немедицинское потребление лекарственных и иных средств, не являющихся наркотическими, но влекущих одурманивание [19, 26]. Одновременно ст. 224.2 УК РСФСР предусматривала отягчающее ответственность обстоятельство за склонение к потреблению наркотических средств, что свидетельствовало о дифференциации воздействия в зависимости от природы психоактивных веществ [20]. Таким образом, к концу советского периода законодатель создал разветвлённую систему уголовно-правовых запретов, охватывающих как криминальное, так и социально-девиантное влияние на подростков.

Важнейшую роль в формировании единообразной правоприменительной практики сыграли разъяснения Пленума Верховного Суда СССР, данные в постановлениях 1969, 1976 и 1986 гг. В них было выработано устойчивое доктринальное толкование понятия «вовлечение»: под ним понимались активные действия взрослого лица (предложения, уговоры, обещания, угрозы, обман, разжигание чувства зависти или мести), направленные на психическое, а в отдельных случаях и физическое воздействие с целью склонить несовершеннолетнего к противоправному поведению [12, 13, 14]. При этом причинение побоев или телесных повреждений в процессе вовлечения квалифицировалось по совокупности преступлений, а отсутствие активного поведения (например, простое бездействие или попустительство) исключало применение ст. 210 УК РСФСР [19, 24]. Судебная практика также чётко разграничивала вовлечение и подстрекательство: если подстрекательство требовало формирования конкретного умысла на определённое преступление, то вовлечение носило более широкий характер, охватывая создание криминальной мотивации или систематическое воздействие без детализации способа исполнения [20, 26].

В советской уголовно-правовой доктрине вовлечение несовершеннолетних признавалось самостоятельным составом преступления, не требующим обязательного соучастия в последующем деянии подростка. Это позволяло привлекать к ответственности взрослых лиц даже в случаях, когда несовершеннолетний отказывался от совершения преступления или не достигал возраста уголовной ответственности [19, 24]. Осознавая важность защиты интересов подрастающего поколения, законодатель в ст. 39 УК РСФСР 1960 г. (п. 6) закрепил подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в преступлении в качестве обстоятельства, отягчающего ответственность, что, однако, не освобождало виновного от ответственности по ст. 210 [24]. Такой подход демонстрировал дуализм советской уголовной политики: с одной стороны, жёсткое пресечение взрослого криминального влияния, с другой — профилактическая направленность норм, ориентированная на сохранение физического и нравственного здоровья молодёжи [20, 26].

Подводя итоги позднему советскому этапу (1960–1991 гг.), можно констатировать, что именно в этот период институт ответственности за вовлечение несовершеннолетних достиг наивысшей степени систематизации. Нормы ст. 210, 210.1 УК РСФСР, дополненные многолетней судебной практикой и доктринальными разъяснениями, создали устойчивый правовой фундамент, который впоследствии был воспринят современным законодателем. Советский опыт продемонстрировал, что эффективная защита несовершеннолетних невозможна без комплексного учёта как прямых криминальных посягательств, так и косвенных антиобщественных влияний, что нашло своё логическое продолжение в структурах ст. 150 и 151 УК РФ [19, 24].

Распад СССР, принятие Конституции Российской Федерации 1993 г., закрепившей государственную защиту детства (ч. 1 ст. 38), и ратификация международных стандартов в сфере прав ребёнка обусловили необходимость кардинального пересмотра уголовно-правовых механизмов охраны несовершеннолетних. Принятие Уголовного кодекса РФ 13 июня 1996 г. ознаменовало переход от фрагментарных советских норм к системному, институционально оформленному регулированию. Законодатель выделил преступления против семьи и несовершеннолетних в самостоятельную главу 20, разделив ранее объединённые в ст. 210 УК РСФСР составы на две специализированные нормы: ст. 150 («Вовлечение несовершеннолетнего в совершение преступления») и ст. 151 («Вовлечение несовершеннолетнего в совершение антиобщественных действий») [10, 26]. Такой подход позволил дифференцировать общественную опасность деяний, чётко разграничив криминальное влияние от девиантных практик, подрывающих физическое и нравственное развитие подростка [20].

Структура современных норм отражает многоуровневую систему защиты. Часть 1 ст. 150 УК РФ устанавливает ответственность за вовлечение путём обещаний, обмана, угроз или иным способом, совершённое лицом, достигшим 18 лет. Последующие части закрепляют квалифицирующие признаки: совершение преступления родителями, педагогами или иными лицами, на которых законом возложены обязанности по воспитанию (ч. 2); применение насилия или угрозы его применения (ч. 3); вовлечение в преступную группу, организованную группу или преступное сообщество, а также в совершение тяжкого или особо тяжкого преступления, либо по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти (ч. 4) [10]. Аналогичная градация присутствует в ст. 151 УК РФ, где объектом выступает нормальное развитие несовершеннолетнего от вовлечения в систематическое употребление алкогольной продукции, одурманивающих веществ, занятие бродяжничеством или попрошайничеством. В 2012 г. кодекс был дополнен ст. 151.1, криминализирующей незаконную розничную продажу несовершеннолетним алкогольной и никотинсодержащей продукции, что свидетельствует о расширении превентивного потенциала уголовного закона и усилении контроля за взрослыми организаторами девиантной среды [10].

Важную роль в унификации правоприменительной практики сыграли разъяснения высших судебных инстанций. В частности, Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 01.02.2011 № 1 детализировало понятие «вовлечение», определив его как активные действия взрослого лица, направленные на возбуждение у несовершеннолетнего желания совершить противоправное или антиобщественное деяние [15]. При этом суды обязаны устанавливать заведомость виновного относительно возраста потерпевшего, поскольку отсутствие такой осведомлённости исключает квалификацию по ст. 150–151 УК РФ [15]. Субъективная сторона данных преступлений характеризуется исключительно прямым умыслом, а мотивы могут варьироваться от корыстных побуждений до желания утвердить свой авторитет или выразить неприязнь [15].

Несмотря на устоявшуюся доктрину, правоприменение сталкивается с серьёзными коллизиями. Одна из ключевых проблем заключается в разграничении вовлечения и подстрекательства в рамках института соучастия. Если подстрекательство предполагает формирование конкретного умысла на определённое преступление, то вовлечение носит более широкий характер, охватывая подготовку к преступной деятельности или создание криминальной мотивации без детализации способа исполнения [20]. На практике это нередко приводит к ошибкам квалификации, когда действия взрослого, предложившего подростку совершить хищение «за компанию», ошибочно вменяются по совокупности ст. 150 и нормы о краже, хотя в реальности имеет место либо соучастие, либо опосредованное причинение [20].

Особую актуальность в XXI веке приобрели проблемы цифрового вовлечения. Распространение социальных сетей, мессенджеров и онлайн-игр создало новые каналы криминального влияния на несовершеннолетних. Вербовка в экстремистские сообщества, участие в деструктивных онлайн-играх, кибербуллинг и дистанционное склонение к потреблению психоактивных веществ зачастую происходят без личного контакта, что затрудняет доказывание активных действий, требуемых диспозицией ст. 150–151 УК РФ [10]. Кроме того, сохраняется законодательный пробел в части определения «одурманивающих веществ». Отсутствие исчерпывающего перечня в УК РФ или специальном нормативном акте приводит к произвольному толкованию данной категории судами и следственными органами, что нарушает принцип правовой определённости [10].

Сложности вызывает и разграничение ст. 151 УК РФ с административным правонарушением, предусмотренным ст. 6.10 КоАП РФ. Критерием разграничения выступает систематичность антиобщественных действий, однако ни уголовный, ни административный закон не содержат чёткого количественного или временного параметра, определяющего момент перехода однократного эпизода в систематическое вовлечение [10]. Не менее дискуссионным остаётся вопрос о возрастном критерии субъекта преступления: законодатель установил порог в 18 лет, что на практике оставляет без должной защиты подростков 16–17 лет при минимальной разнице в возрасте с вовлекающим лицом, игнорируя незначительность психологического и социального различия между ними [10].

Подводя итоги современному этапу, можно констатировать, что отечественное уголовное законодательство прошло путь от рецепции советских норм к формированию сбалансированного института, отвечающего международным стандартам защиты прав ребёнка. Однако динамичное развитие цифровой среды, появление новых форм психологического манипулирования и пробелы в легальной технике требуют дальнейшего совершенствования норм об ответственности за вовлечение несовершеннолетних, направленного на повышение их превентивного потенциала, точности правоприменительной квалификации и гармонизации с административно-правовыми мерами профилактики.

Таким образом, можно констатировать, что исторический опыт развития отечественного уголовного законодательства свидетельствует о постоянной потребности государства в совершенствовании механизмов защиты несовершеннолетних от криминального влияния взрослых. Современные вызовы, связанные с цифровизацией общества, трансформацией семейных ценностей и появлением новых форм манипулирования сознанием подростков, требуют адекватного реагирования законодателя. Дальнейшее развитие института ответственности за вовлечение несовершеннолетних должно осуществляться с учётом баланса между карательной функцией уголовного права и его воспитательно-профилактическим потенциалом, что позволит обеспечить эффективную охрану прав и законных интересов подрастающего поколения в условиях динамично меняющейся социальной реальности [10, 18, 22].