ЭВОЛЮЦИЯ ИСЛАМСКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Исламская идентичность мусульман в России формировалась в условиях длительного и многоуровневого взаимодействия с государственной властью, православной культурой, этническим многообразием и модернизационными процессами. В отличие от исламских обществ Ближнего Востока и Южной Азии, где ислам выступал доминирующей религиозной и правовой системой, в российском контексте мусульмане на протяжении нескольких столетий существовали в статусе религиозного меньшинства, включённого в полиэтничное и поликонфессиональное государство. Это обусловило специфику российской исламской идентичности, характеризующейся интеграцией религиозных, национальных и гражданских компонентов, а также высокой степенью институциональной адаптивности[1].

Ключевой особенностью российской модели является отсутствие существенного разрыва между исламской идентичностью и государственным проектом модернизации. Начиная с XVIII века мусульманские сообщества постепенно включались в административную и образовательную систему империи, что способствовало формированию своеобразной конфигурации идентичности, в которой религиозная принадлежность сосуществовала с лояльностью государству и участием в общественно-политических процессах[2]. В этом смысле ислам в России выступал не только как конфессиональная система, но и как элемент более широкой культурной и гражданской идентичности.

В дореволюционный период мусульманское население Российской империи находилось в условиях ограниченной, но устойчивой религиозной автономии. Учреждение Оренбургского магометанского духовного собрания в 1788 году институционализировало ислам как легитимную религию, подчинённую государственному контролю, но обладающую собственными механизмами самоуправления[3]. Мечети, медресе и вакифная система обеспечивали воспроизводство религиозного знания, формируя устойчивые общинные структуры.

В этот период исламская идентичность носила преимущественно традиционный характер и была тесно связана с локальными этнокультурными формами. Однако уже в конце XIX – начале XX века под влиянием модернизационных процессов формируется новое измерение исламской идентичности, связанное с движением джадидизма. И.Б. Гаспринский рассматривал ислам не как препятствие прогрессу, а как ресурс культурного обновления и просвещения мусульманских народов[4]. Он подчёркивал необходимость реформы религиозного образования, внедрения светских дисциплин и формирования новой мусульманской интеллигенции, способной интегрировать исламскую традицию в современный культурный контекст.

Джадидизм способствовал переосмыслению исламской идентичности: религия стала восприниматься не только как система ритуалов, но и как основа культурного и национального самосознания. В этот период происходит постепенный переход от чисто конфессиональной идентичности к культурно-национальной модели, в которой ислам выполняет функцию символического ресурса коллективной самоидентификации[5]. Таким образом, дореволюционный этап характеризуется началом секуляризации религиозного сознания, но без утраты нормативного ядра исламской традиции.

Советский период стал наиболее радикальным в истории трансформации исламской идентичности. Антирелигиозная политика государства привела к разрушению институциональной инфраструктуры ислама: были закрыты медресе, ликвидированы вакифы, ограничена деятельность духовных управлений, репрессированы религиозные деятели[6]. Ислам оказался вытеснен в сферу приватности и семейной традиции.

В этих условиях исламская идентичность приобрела латентный характер и стала воспроизводиться преимущественно через этнокультурные маркеры. Как отмечает С.Б. Филатов, религиозность советских мусульман носила преимущественно «обрядовый» и «обычайный» характер, не опирающийся на системное богословское знание[7]. Конфессиональная составляющая отступала на второй план, уступая место языку, традициям, семейным ритуалам и культурной памяти.

Сюкияйнен подчёркивает, что в советский период ислам фактически трансформировался в форму «культурной религии», лишённой институциональной и нормативной глубины[8]. При этом именно семья и локальное сообщество стали ключевыми агентами сохранения идентичности. Передача религиозных норм осуществлялась не через официальное образование, а через устные практики и символические формы (праздники, обряды, бытовые запреты).

Одновременно процессы урбанизации и индустриализации способствовали дальнейшей десакрализации религиозного сознания. Формировалась фрагментарная идентичность, в которой ислам существовал как элемент этнической культуры, но не как целостная мировоззренческая система[9].

Распад СССР и либерализация религиозной сферы в 1990-е годы привели к резкому изменению положения ислама. Начался процесс активного институционального возрождения: строились мечети, создавались муфтияты, открывались исламские университеты и медресе, восстанавливались формы религиозного образования[10]. Ислам вновь стал видимым элементом публичного пространства.

Однако данное возрождение носило неоднородный характер. Мухетдинов подчёркивает, что отсутствие единой богословской традиции и разрушенность институциональной преемственности привели к идеологическому плюрализму, в рамках которого сосуществуют различные интерпретации ислама — от традиционных до радикально реформаторских[11]. В постсоветский период исламская идентичность формируется не в рамках единого культурного поля, а в условиях конкуренции дискурсов и источников авторитета.

Исследования в Республике Татарстан демонстрируют, что среди молодёжи наблюдается диверсификация идентичностных стратегий: часть воспринимает ислам как культурное наследие, часть стремится к строгому религиозному соблюдению, включая внешние атрибуты и ритуальные практики[12]. Это свидетельствует о множественности траекторий религиозной социализации и отсутствии унифицированной модели исламской идентичности.

На современном этапе исламская идентичность развивается в условиях цифровизации, миграции и глобальных коммуникаций. Интернет стал ключевым каналом религиозной социализации, трансформируя механизмы передачи знания и снижая монополию традиционных институтов. Хабибуллаев отмечает, что значительная часть религиозных представлений современной молодёжи формируется через YouTube-проповеди, Telegram-каналы и зарубежные исламские платформы[13].

В результате формируется «гибридная идентичность», сочетающая элементы классического ислама, массовой культуры и индивидуализированных практик. Религиозный опыт становится фрагментарным, медиатизированным и рефлексивным. Авторитет улема уступает место блогеру или онлайн-проповеднику, что ведёт к трансформации самой структуры религиозного знания[14].

Одновременно возрастает роль государства в регулировании религиозной сферы. А.В. Малашенко подчёркивает, что современная российская модель сочетает элементы партнёрства и контроля: ислам признаётся частью национальной идентичности, но одновременно подвергается жёсткому мониторингу в целях профилактики радикализма[15]. Это формирует специфический тип публичной исламской идентичности, ориентированной на лояльность государству и социальную стабильность.

Таким образом, эволюция исламской идентичности в России представляет собой сложный и многоуровневый процесс, включающий периоды институционального расцвета, репрессий и постсоветского возрождения. На каждом этапе происходило переосмысление соотношения религиозного, этнического и гражданского компонентов идентичности. В условиях постмодерна исламская идентичность приобретает гибридный и рефлексивный характер, что делает её нестабильной, фрагментарной и подверженной влиянию глобальных дискурсов.

Современная российская исламская идентичность существует в поле напряжения между традицией и модернизацией, между нормативностью и индивидуализацией, между институциональным исламом и цифровой религиозностью. Это требует дальнейшего теоретического осмысления и эмпирического анализа, особенно в региональном контексте, где данные процессы проявляются наиболее наглядно.